Через час на месте завала начался пожар. Кто-то выбросил папиросу, полыхнуло старое трюмо. Потушили быстро, но камень успел нагреться. Разобрали завал только через два дня. Опознать смогли немногих, Виктора среди опознанных не было. Все тела сложили в одну общую могилу вместе с теми, кто погиб от взрывов других домов. На общем камне не было даже имён. Каждый год я ношу к той могиле цветы. Такие, как он любил. Розы достать сейчас сложно, но поздние астры и тюльпаны вполне можно. Тюльпаны цветут весной, но я сдружился с одной цветочницей, которая выращивает их в теплице.
Могилу Петра я нашёл через два года. Крестьяне из деревушки рядом с местом казни сложили тела всех расстрелянных и закопали под одним деревянным крестом. Я иногда привожу туда его любимые кремовые булочки. Их снова начали печь. Марфу я с тех пор больше не видел, она не писала, и что с ней случилось, я не знаю. Адрес её сестры знал Виктор, а я никогда не спрашивал.
С тех событий прошло уже десять лет. Миша растёт, хорошо учится и много читает. Иногда он смотрит на меня странным грустным взглядом, точно таким, каким порой смотрел Виктор. Мы играем в шахматы, он начал меня обыгрывать. И часто по вечерам, особенно осенью и зимой, завариваем крепкий чай и читаем вместе – каждый своё или вслух. Всегда обсуждаем прочитанное.
Я всё ещё живу в той же квартире, как главному инженеру завода мне отдали её в собственность. Теперь она только моя. И Миши, конечно. Дмитрий Черский сгинул, не было даже некролога, он просто исчез через два дня после возвращения из очередной экспедиции. Его жена спрашивала меня, но мне нечем было ей помочь. Разве что поговорил с парой знакомых и выбил ей пособие. Немного, но хоть что-то.
Жизнь начала налаживаться, город отстроили заново. Везде теперь фонари, в свете которых мне всё чудятся звериные морды вместо лиц людей. Иногда эти лица похожи на лица мертвецов. У власти другой человек, его не было среди ораторов и лидеров восстания. Жёсткий, сильный, волевой. И глаза у него серые, а не жёлтые. Меня это радует. Зато в газетах появились фотографии: рядом с лидерами других стран мелькают люди с голодными жадными улыбками. Если бы бумага могла передать цвет, уверен, у них были бы жёлтые глаза. И флаги у этих людей такие же. То, что они сделали с нашей страной, они готовят в других.
По ночам, когда мне не спится, я завариваю себе кофе и думаю. В такие ночи я понимаю, откуда берётся эта бесплатная энергия, и чем мы платим за обещанный прогресс. И всё чаще думаю, кем на самом деле был Виктор. Кем были все те люди – особые мертвецы. Он мне снится, с каждым годом всё чаще. Когда я просыпаюсь после таких снов, достаю фотографию с того беззаботного вечера, когда мы все собрались. Когда ещё все были живы – и Виктор, и Дмитрий, и Лика. Он ведь тогда уже всё знал, знал, что так будет. Слишком многое помнил и понимал. А мне тогда казалось, что это беззаботное время будет длиться ещё очень долго. Всегда.
За окном снова октябрь, я снова не могу уснуть. На столе лежит книга – сборник стихов, который он купил за месяц до того, как всё это случилось. Мне так хочется верить, так хочется понимать. И ещё больше – увидеть его ещё хотя бы раз. Но за окном снова октябрь, и выбор сделан. Мы открыли двери и ушли гулять в ночь. Мы сами, никто нас не просил.