– Вы интересный человек, Прокопий Леонтьевич, – усмехнулся Виктор. – Так почему мне не должно быть до вас дела?
– Люди посходили с ума, все без исключения. Мир точно наизнанку воротит, а никто и не замечает. Вот вы, Виктор Михайлович, замечали, как много стало людей пустых, бессмысленных и громких? – Прокопий вздохнул и провёл ладонью по лысине на макушке.
– Они всегда были, поверьте. И в каждом поколении говорили, каким пустым стал народ, – Виктор на миг задержал палочку во рту, сдерживая то ли улыбку, то ли горестный вздох. – Но вы правы, люди слепы и идут за тем, кто громче кричит. А сейчас кричат не те, совсем не те.
– Вы заметили, да? Все эти собрания, митинги, призывы! До чего доведут-то? У меня в блоке неспокойно. Раньше было как? Привезли, первые дни ещё кричат, мол несправедливо их посадили, оклеветали. А там успокаиваются, привыкают. А сейчас неспокойно, – Прокопий покачал головой и снова вздохнул. – Вот казалось бы, Виктор Михайлович, ну совершил ты проступок, преступление какое – так сиди себе тихо, отбывай, значит, срок. Учись поделки из дерева резать или мебель стругай. Так нет же! Прокламации всякие, чего-то требуют постоянно! И ведь не политические сидят. Эти-то вечно что-то выдумывают.
Виктор сочувственно кивнул. От площадки для танцев раздались крики, протяжный свисток жандарма. Через минуту на аллею выскочили двое рабочих, не оглядываясь, они побежали дальше. Какая-то женщина с коляской ворчливо пробормотала «опять разгоняют, неймётся им».
– Вот как начали эту энергию дармовую использовать, так все и посходили с ума. Камеры забиты, сидельцы бунтуют, всё наперекосяк уже, – Прокопий снова провёл рукой по лысине. – Рисуют не пойми чем на стенах, бумажки передают друг другу. Ещё и приезжать стали какие-то важные господа. С заключёнными встречаются, гостинцы передают. И говорят. О чём с ними говорить-то? А нет, говорят. И если бы подбивали на плохое, так вроде нет. Вроде всё о работе потом, о заводах этих проклятущих. О новой жизни, о новой работе. Вроде и правильно, а они потом беснуются. И нельзя не пускать, распоряжение есть. Пускать велено. Нехорошо это, неправильно, так я скажу.
– Держитесь, Прокопий Леонтьевич, держитесь. Знаю, что трудно будет. Но вы только двери не отпирайте, – Виктор с беспокойством посмотрел на собеседника, положил руку на плечо. Он чувствовал, как дрожит Прокопий, как напряжены его мышцы. – Только держитесь, прошу вас. Это очень важно. Вы поймёте, когда придёт время. И не открывайте дверей. Ни за что не открывайте.
– Постараюсь, Виктор Михайлович, постараюсь, – обречённо кивнул Прокопий. Сейчас он казался таким маленьким и слабым, совсем раздавленными своими бедами и тревогами. И Виктор понимал, что ничего не может для него сделать, только верить, а веры порой так мало.
Когда он встал, чтобы уйти, Прокопий дёрнулся было, но удержать не попытался, только вяло попрощался. Виктор уходил с тяжёлым сердцем, он думал, что времени у него больше, но теперь видел – его нет. И потому шёл дальше, опустив голову. Доносился детский смех и скрип колёс – то ли Анна катила свою тележку дальше, то ли нянечка прогуливалась с коляской.
Виктор свернул с аллеи на тропинку, уходившую под сень деревьев, в полумрак. Здесь было тише, деревья нависали, тянулись голыми ветвями. Тропинка вилась между прудиками, время от времени выбегая на мостки и мостики. У одного из прудиков – самого чистого и большого – на самодельном помосте распинался ещё один оратор. Худощавый, с тонкой бородкой и хитрым прищуром, он стоял расслабленно и покровительственно кивал каждый раз, когда кто-то из толпы выкрикивал очередной лозунг.
– Закон об ограничении применения новой энергии необходимо упразднить, друзья мои. Нашей стране нужно больше заводов и фабрик. Обеспечение их энергией упростит труд, сделает более безопасным, – говорил он просто, доверительным тоном, словно стоял не посреди толпы, а сидел дома на кухне с сушками и чаем. – Мы проведём везде электрический свет, сделаем дороги безопаснее. Даже ночью на проспектах и в парках будет светло. Это же замечательно!
Виктор покачал головой и свернул с дорожки. В толпе он разглядел троих полицейских и жандарма. Этот митинг они не спешили разгонять, внимательно слушали и иногда даже кивали. Этот оратор пришёлся им по духу, да и идея освещённых улиц явно привлекала. К каждому замку находился свой ключ, для каждого сердца – слова. Вкрадчивая речь оратора была слышна, когда Виктор уже свернул на тенистую аллею, уводившую вглубь парка. Как и одобрительные возгласы толпы.
Вскоре стало темнее, могучие дубы и не думали скидывать листву – давно побуревшую и сжавшуюся. Под ногами хрустели жёлуди, на дорожке под ногами лежали кружевные пятна света, с трудом пробившегося с пасмурного неба. Справа за поворотом журчал фонтан. Покрытый мхом, он белел посреди крошечной площадки с парой скамеек. Раньше Виктор часто приходил сюда подумать и почитать, но сегодня его путь лежал дальше.