Длинный и узкий пруд совсем заилился, но в нём ещё плескалась рыба – по центру, где была видна чистая вода. Множество мостиков было перекинуто между его берегами. На одном из них в самом центре стоял мужчина в чёрном пальто и бросал крошки вниз. Вода под его ногами плескалась и билась, потревоженная хвостами рыб.
Виктор обошёл пруд и поднялся по мосту, встал рядом с мужчиной, кормившим рыб. Тот был высоким и широкоплечим, с гордой военной выправкой и седыми висками. В глухой части парка в штатском он выглядел неуместно и, в то же время, опасно. Виктор впервые встретил его именно здесь, только пруд тогда был чище, а в воздухе пахло весной.
– Доброе утро, Юрий Дмитриевич, – Виктор опёрся локтями о перила и опустил взгляд на воду. Чёрная, она расходилась волнами от каждой брошенной крошки, а в глубине билась упрямая, не желающая сдаваться жизнь.
– Доброе утро, Виктор Михайлович. И вечно вам нужен этот официоз! – усмехнулся Юрий, стряхивая с рук остатки крошек. – Гуляете?
– Гуляю, – кивнул Виктор. – Как у вас в секретной полиции дела?
– Плохо, не буду скрывать, – Юрий пожал плечами. Виктору он не мог лгать, даже если бы захотел. Да и не видел в этом смысла. – Сами видите, что творится. Митинги разгонять бесполезно – жандармов не хватит. А полицейские часто сами стоят и слушают. Этих митингов по всему городу – по две дюжины каждый день.
– Откуда-то они берутся – идеи и люди, – Виктор выпрямился, вода под ногами разгладилась, стала похожа на чёрное зеркало.
– Верно, Виктор, откуда-то берутся. Их зачинщики все на собраниях. А ведь некоторые даже разрешены Сенатом! Как будто не понимают, чьи головы полетят первыми, всё умиротворить пытаются, – Юрий досадливо махнул рукой и зашагал по мосту к берегу. Виктор шёл за ним, не отставая. – Я столько раз говорил, что арестовать их надо всех и сразу. И в дальний острог, на поселение. Не до болтовни, когда выжить бы.
– Не сработает, – устало выдохнул Виктор.
– Знаю, что не сработает. Взять их сейчас – признать правоту, сделать мучениками. Навсегда доказать, что они были правы, – Юрий вздохнул и поднял голову, глядя, как с могучих дубов медленно облетает листва. Он не знал, увидит ли снова их зелёными. – Куда ни кинь, а ничего сделать нельзя. Их всё больше слушают на верхах.
Виктор кивнул и тоже поднял голову. Октябрь в этом году выдался холодным, скоро должны были начаться первые заморозки. Некоторое время они шли молча, потом Юрий остановился, наклонился и подобрал пару желудей, повертел их в руках.
– Когда всё взорвётся, меня и всю секретную полицию расстреляют на площади первыми, – с горечью сказал он, стискивая кулак. Он говорил с обречённостью человека, готового делать свою работу до самого конца, даже зная, что она бессмысленна. – А те, кто отдавал нам приказы, окажутся за спиной новой власти.
– Первыми погибнут невинные, – возразил Виктор и тоже поднял жёлудь. – Те, кто мог бы что-то изменить, не допустить худшего.
– Худшего, – повторил Юрий, обкатал слово на языке, точно пытаясь понять, что же может быть худшим. – Мы переживём их ненадолго и вряд ли узнаем о том, что их убили.
– Скорее всего, так и будет, – Виктор знал наверняка, но им обоим это было не нужно. – Невинных и чистых принесут в жертву. Ради общего блага, конечно.
– Знаешь, недавно рядом со сталелитейным заводом рабочие разогнали крестный ход. Отец Пантелеймон пытался их вразумить, уговорить не бунтовать и вернуться к работе. Говорил, что думать надо о детях и в церковь ходить.
– Показная и навязанная вера никого не спасёт. Зря он это затеял, – Виктор вздохнул и положил жёлудь в карман. К сушкам. – Вера должна быть в душе. Не в храме, не на словах. Уговорить верить нельзя. Это выбор. Это путь.
– Странные вещи вы порой говорите, Виктор Михайлович, очень странные, – Юрий покачал головой и усмехнулся. Ему нравились философские рассуждения его друга, нравились его странность и отрешённость. Порой Юрию казалось, что Виктор существовал сразу в двух мирах – этом и каком-то ином, недоступном.
– С вами, Юрий Дмитриевич, я могу говорить то, что думаю, – Виктор улыбнулся, разворачиваясь к собеседнику.
– Вы бы знали, как мало людей говорило мне такие вещи, – расхохотался Юрий. За время его службы в секретной полиции лгали ему гораздо чаще, чем говорили правду, а скрывали ещё чаще. Искренность – не вырванную на допросе, а отданную безо всяких просьб – он ценил очень высоко.