– Сделаю-с, – услужливо поклонился парень, убирая отвергнутое богатство. Быстро обслужив постоянного покупателя, он вернулся к штопке. Сам он предпочитал кисель и всю эту горечь просто не понимал. Но этого господина видел не в первый раз, всегда удивляясь, почему он не заказывает сразу с доставкой.
Закончив с покупками, Виктор направился домой. Погода, с утра неровная, то и дело грозила разразиться полноценным затяжным дождём. Ветер рвал из рук пакеты, таскал по тротуарам мусор и чей-то растрёпанный зонт. По улице прогрохотали подряд три полицейские конки, они явно спешили, чуть не сбив нерасторопную женщину с большой корзиной в руках.
– Господин Летецкий! – у самых дверей Виктора окликнули. Он оглянулся, к нему спешил тощий долговязый молодой парень в форме почтальона.
– Иван, хорошо, что ты пришёл сейчас, а то ведь дома только Марфа, готовит. А она, когда готовит, ничего не слышит вокруг, – искренне улыбнулся Виктор, удобнее перехватывая пакеты с хлебом и кофе.
– Прошу вас, можно просто Ваня, а? – насторожено оглядевшись, попросил почтальон. На его левой руке Виктор заметил жёлтую повязку, такие носили те, кто посещал собрания. – Вот, письмо вам.
– Благодарю, Иван, – Виктор перехватил письмо и сунул в карман. Почтальон поморщился, но возражать не стал: знал причуды этого господина, он даже соседа своего по квартире полным именем всегда звал, хотя знал, говорят, ещё с детства.
Виктор поднялся в квартиру и отпер дверь. Марфа на кухне была занята готовкой. На плите кипело три кастрюли, по доске молотил нож, потом она добралась до молотка для мяса. Виктор неслышно проскользнул на кухню и поставил покупки на свободный стул.
– Марфа, я купил зелень, – тихо сказал он, зная, что его она всегда услышит.
– Ой, напугали! Я уж думала, до вечера вас не будет, Виктор Михайлович! – Марфа отложила молоток и вытерла руки о полотенце. – Вот про зелень-то я и забыла! Вы и хлеба взяли! А я уж хотела мясо в духовой шкаф и бежать! И бриоши к чаю!
– Калачи тебе, Марфа Карповна, – улыбнулся Виктор, доставая пакет с кофе и убирая его на полку.
– Вот уж спасибо! Балуете вы меня, – покраснела Марфа, потупив глаза. Её такие знаки внимания всегда смущали.
– Не балую, всё заслуженно, – улыбнулся ей Виктор, убирая ещё и банку. – Перемели кофе, его много вечером нужно будет.
– Всё сделаю, Виктор Михайлович! – Марфа кивнула и снова взялась за молоток. Мясо следовало отбить как следует, чтобы получилось особенно нежным. Матушка её, Апполинария, умела даже жёсткое мясо так отбить, что во рту таяло. У Марфы так пока не получалось, сноровки не доставало.
Виктор заварил себе кофе и ушёл с кухни, чтобы не мешать священнодействию готовки. Вернувшись в гостиную, он открыл письмо: оно было от Петра. Мальчик писал часто, чтобы не расстраивать Виктора. Больно уж не хотел тот его отпускать. Из конверта выпал засушенный цветок – альпийская фиалка – и где только он взял его в октябре? Открытка с видом железной дороги и письмо. Его Виктор развернул аккуратно, едва ли не с трепетом. В сгибе всё ещё лежал отломившийся лепесток и сухие листики фиалки.
«У меня всё хорошо, служба нравится. Кормят здесь неплохо, хотя до Марфы им всем далеко. Недавно пускали в увольнительную на полдня. Всё хорошо, но есть и странности. Вы просили писать обо всём необычном. Вчера двое ребят из другой роты собрали людей и много говорили. Агитировали за новую энергию, за производство и новый порядок. Недолго только. Пришёл Залесный и увёл их. Он у нас за пропаганду отвечает, всё лекции устраивает, про честь и верность присяге говорит. Как будто это надо ещё объяснять. А вечером крутили марши. Очень громко, трансляторы аж подвывали. А Арсений говорил, что слышал выстрелы. Тех двоих больше не видел. В казарме говорят, надо выбирать, за кого быть. А я так считаю – коль дал присягу, то что думать? Её нарушать нельзя. Ещё нам назначили нового лейтенанта – Озёрского. Видный парень, бравый. Сразу полез знакомиться. Вопросы, правда, задавал странные, и о семье тоже. Но это мелочи всё. Каждый по-своему знакомится. А в целом всё у меня хорошо. Волноваться не о чем. Тревожно немного, но это ничего. Время такое и погода. Дожди моросят. А когда дожди, всегда тревожно. Приглядывайте там друг за другом. Всегда ваш, с любовью, Пётр».
Виктор сложил письмо, стараясь не просыпать цветочный сор, улыбнулся. Открытку пристроил к вазочке на столе, положил рядом письмо и цветок. Пётр не изменял себе, всегда писал, что всё у него хорошо, просил присматривать друг за другом. И часто присылал цветы или травинки, с детства любил растения, разбирался в них. Вот только язык цветов не понимал. Цикламена или альпийская фиалка означала прощание. Виктор коснулся засушенного цветка кончиками пальцев. Пётр не знал языка цветов, не верил в него, просто думал, что красота порадует.
В комнате тихо и размеренно тикали часы – старинные, тяжёлые, ни разу за десятилетия не сбившиеся с хода. Виктор стоял без движения, слушал шум за окном и это мерное тиканье. Откуда-то донёсся звук резкого хлопка, потом ещё один. На этаже ниже хлопнула дверь. Тишина давила, словно сжатая спираль, выталкивая воздух из лёгких и грозя сорваться. Тишина полнилась тиканьем часов и шагами по лестнице за стеной. Слишком толстой стеной, чтобы слышать шаги.
– Марфа Карповна, я, пожалуй, схожу за кофе, – Виктор заглянул на кухню. – А то всё выпьют, а нам не останется.
– Да кто его кроме Константина Сергеевича пьёт? – Марфа вытянула руки из вязкого теста. – Давайте уж я схожу, чего вам бегать-то?
– Всё хорошо, Марфа, – улыбнулся Виктор и ушёл с кухни.
Надевая пальто в коридоре, он прислушивался. Но не слышал больше ничего, кроме шлепков теста о столешницу и тиканья часов в гостиной.