Я задумался. Затем взял в охапку все результаты анализов, обследований, снимки и вновь отправился в палату к Лепнину. Мне просто необходимо было осмотреть его ещё раз.
Пациент находился в ужасном состоянии, кожа стала белой как полотно, губы синели и едва заметно шевелились: он бредил.
– Не трогайте меня… – шептал Михаил. – У них ледяные руки… оставьте мою ногу… больно… они раздирают мне кожу ледяными пальцами… уберите свои руки… не трогайте меня… – Из-под закрытых век мужчины текли слёзы, и лицо выражало бесконечную муку.
В свете открывшихся обстоятельств аварии слова Лепнина произвели на меня сильное впечатление. Разумом я понимал, что это не что иное, как бред больного человека, горячка, но в глубине души я чувствовал, что есть в его бессвязной речи что-то ещё. Необъяснимое и потустороннее. На лице ярого атеиста Севзова читались те же чувства. Медсестра, дежурившая у койки больного, и вовсе закрыла уши руками и зажмурила глаза.
– Измерьте температуру. – Вячеслав Романович мягко похлопал медсестру по плечу и указал на градусник на её коленях. Нервно закусив губу, женщина выполнила поручение начальника и продемонстрировала тому результат: 36,6.
– Да он весь горит! – возмутился я. – Принесите другой градусник. Не электронный – ртутный.
Медсестра вышла и вернулась с узким футляром, достала из него градусник и поставила Лепнину.
– Больно! Больно! – из последних сил кричал тот. – Убейте меня, прошу вас! Я больше не могу выносить эти холодные пальцы! Они щиплют, царапают… Пожалуйста, молю вас! – На миг его сознание словно прояснилось, но затем он снова впал в беспамятство.
Воздух вдруг стал густым и холодным, находиться в палате становилось невыносимо, словно неведомая сила выталкивала отсюда непрошенных гостей. Молодая медсестра, не выдержав, бросилась вон из палаты. Мне самому сделалось неуютно и резко захотелось последовать её примеру, но интерес учёного пересилил инстинкт самосохранения, и я остался.
Тем временем Севзов проверил показания второго градусника: 36, 6.
– Ерунда какая-то… – пробормотал он и опустил на лоб пациента морщинистую руку. – Горячий, как кипяток!
Порывом ветра оконная створка распахнулась настежь, заставив меня и Севзова вздрогнуть от неожиданности. Вместо влажной ночной свежести в палату ворвалось что-то необъяснимое: дышать стало почти невозможно, окружающая обстановка потеряла свою яркость, хотелось чаще моргать, словно глаза заволок зыбкий туман. Меня охватила такая тоска, будто все мои чувства, всю волю к жизни и энергию смяли, как бумажный лист, и выбросили в мусорное ведро. Все звуки прекратились, наполняя уши звенящей и зловещей тишиной.
Из горла Лепнина вырывались хрипы и стоны, он больше не разговаривал. В чертах его лица притаилась гримаса непередаваемого страха и удивления, глаза расширились и застыли. Не вовремя решившая вернуться медсестра вскрикнула и лишилась чувств, как только заглянула в палату, острее нас с Севзовым ощутив весь кошмар происходящего.
Первым к выходу ринулся Вячеслав Романович, он ухватил меня за рукав и потянул за собой. Мы молча подняли медсестру и перенесли на диванчик в коридоре. Самое странное, что, как только мы пересекли порог палаты, звуки, наполнявшие клинику, разом накинулись на нас, и даже тиканье часов показалось оглушающим. Я будто вынырнул на поверхность из бездонных глубин океана, сразу очутившись на шумном базаре.
Пока Севзов приводил медсестру в чувство, я всё ещё пытался прийти в себя и понять, что совсем недавно испытал.
Ни мне, ни моему коллеге, ни уж тем более медсестре не хотелось заходить в палату на уровне инстинктов: всё живое внутри нас физически сопротивлялось этому. Никто из нас не проронил ни слова. Так же молча я и Севзов вернулись в кабинет, и только с первыми лучами солнца мы вновь нашли в себе силы спуститься к пациенту. Не сговариваясь, мы кивнули друг другу и вошли в палату.
Севзов замер. Впервые в своей жизни я разглядел за толстыми очками на его лице суеверный страх. Вячеслав Романович бестолково хлопал губами, как рыба, и указывал пальцем на койку.
Ошеломлённый не меньше Севзова, я медленно подошёл к Лепнину и аккуратно откинул пропитанный кровью пододеяльник: в том месте на боку, где я разглядел небольшое покраснение, теперь наблюдалась глубокая рваная рана, правая нога отсутствовала до колена, а на расцарапанном бедре чуть выше угадывались круглые синяки, оставленные словно пальцами. Я перевёл взгляд на лицо Лепнина – левый глаз заплыл от гематомы, роговица на правом помутнела. Затем я потрогал ледяную руку Михаила, на которой уже успели появиться трупные пятна. Покойник выглядел так, будто лишился жизни не меньше двух суток назад.