— Но ведь и до этого, возможно, был спад, просто ты этого не знаешь.
— Я говорю не о спаде вообще, а о спаде, после которого не может быть возврата. Это будущее началось в феврале 2003 года, и три с половиной года мы живём ожиданием того, что всё переменится. Что остаётся теперь? Да то же самое, что оставалось и вчера: опять ждать, опять надеяться на то, что вернётся, на то, что появится, но я сыта этим по горло, я это делаю уже три с половиной года, я устала надеяться, надеяться и надеяться! Надеяться на будущее, которое давным-давно стало прошлым. Видеть в будущем только тьму и проживать эту тьму и сегодня, и завтра, и послезавтра. Если бы он смог или если бы он знал, что не сможет, и ушёл сразу! Тогда я могла бы… или не могла бы? Или всё равно никто ничего не решает. Это бог растянул это чёртово будущее, а мы все забыли, что время относительно, и то, что я сейчас бреду в этом мраке, — это не настоящее, не будущее, а чистилище в католичестве или мытарства в православии. Я давно уже не живу, а отдаю долги в переходе. И он делает то же там же.
— А ты за что?
— Как за что? За то, что не родилась сильным и здоровым мужиком и не поехала в 1999 году в Югославию бить албанских гадов.
— А он за что?
— Он за что, он за что… За то, что не обвенчался с Санта Крусом.
— А… Я-то думала — за брошенную Суску.
— Ну, может, и за неё… дня два-три. В конце концов, должна же у ней быть голова на плечах. Ты помнишь, как Ренка злилась на Динку за то, что она отбила у неё парня, хотя ей надо было злиться прежде всего на свою собственную морду?
— Любовные деяния вашей знаменитой группы меня не интересуют. И вообще, ваш поток был самым хулиганским во всём институте.
— Только на сборе картошки, но это издержки развитого социализма, — и Джина ввернула похабный анекдот, оканчивавшийся словами «нюхай, нюхай, а теперь ищи», после чего занялась описанием изменения мужских достоинств после занятия любовью с овечками, каковое разбирала её знаменитая группа между сеансами спиритизма. — А та овечка была девочка. А после мы начали слушать «Modern Talking». И тут в дверь ломится одна дубина из параллельной группы и орёт, что мы мешаем спать, а Ирадка ей говорит: «Ебись отсюда, блядь!» А я тогда в первый раз сильно затянулась, у меня и так крыша ехала, а тут так весело стало! Потом мы спать легли, ну, я Алинке и говорю: «Петрос, я тебя люблю!»
— Тогда-то всё и началось…
— Нет, тогда я любила Тарантини, а это просто от сигареты.
— Ну ладно, это лирические отступления.
— А тебя интересует, что такое цетановое число? Это процентное содержание…
— Цетана в смеси с альфа-метилнафталином. Не увиливай. За то, что не обвенчался с Санта Крусом. А как же тогда ребёнок? По-моему, это всё-таки не переход, а пересып.
— Ребёнок есть, ребёнка нет — какая разница? Барахло это всё. Сегодня кого-нибудь в подворотне обрюхатят или в электричке трахнут — вот и будет ребёнок. И кому нужны эти тысячи детей по случаю, на пьяную голову, от договорных браков! И сколько девочек могли бы родить, да не родили! Хиросима, Югославия, Беслан — им не то что родить — жить не дали. Всё было бы ужасно, если бы там, — Джина вздёрнула голову, — не вершилась бы справедливость. Если и тут сегодня уже возможно клонирование, хотя, конечно, и не во всех случаях — ну как всё это собрать после атомной бомбы, то уж там… Ничего не потеряно — и в единое информационно-энергетическое пространство информация о любых ДНК попадает с самого рождения. Так что рожайте на здоровье в каком угодно воплощении.
— Ты справедливость восстанавливаешь или себя пытаешься утешить?
— Я всегда за справедливость. Если она меня коснётся — тем лучше. В 2001 году Горан выиграл Уимблдон. Если тут, на земле, это было возможно, то уж там ничего невозможного точно нет.
— Недавно с неба. С приездом. Ничего невозможного нет… Хотя действительно — кто тебя знает? Куда ты бросишься там? К Свену или в Сенну, а, может, просто за сигарету схватишься?
— За автомат. И бить шиптаров поганых.
— А если они шептары?
— Шиптары, я смотрела в словаре. Какая разница. Хороший шиптар — мёртвый шиптар. Любой шиптар всё равно никогда сербом не станет.
— Ты же только что говорила: «Ничего невозможного нет».
— Но несколько ограничений всё-таки присутствует. Никто не будет могущественнее бога. Никто не будет лучше Горана играть в теннис. И шиптар никогда не станет сербом.
— И никто не будет прыгать на лыжах лучше Ахонена?
Джина молча покачала головой. Оживление, нашедшее было на неё, спало. Она снова брела во мраке. Наталья Леонидовна раскаивалась, что подцепила Джину, но — что делать? — разговор и так уже был исчерпан. «Хоть бы это ушло, хоть бы это ушло. Это должно уйти. Это не может оставаться вот так, с этой опущенной головой и бездумным взглядом. Я буду ждать, что бы ты ни говорила, родная».