— Я отрицаю его оправданность и необходимость в подавляющем большинстве случаев.
— Почему?
— По многим причинам. Во-первых, это…
— Грех, а ты ревностный католик.
— Я православный, но греховность не самое существенное. Ничто не может убедить меня в том, что, совершая попытку суицида, даже если она успешна, я грешу более, чем тот злодей, который насилует и убивает маленьких девочек или призывает народ к бунту, мятежу, революции — целой цепи насилий, грабежей и убийств. Есть люди, которые пытают и калечат других людей и животных и получают при этом жгучее наслаждение, — и тут я менее грешен. Мало ли преступлений по своей значимости и последствиям превосходят одну прекращённую жизнь, тем более, если это делается в отчаянии! Суицид стоит, сколько стоит — одну жизнь, которую её обладатель считает неудавшейся или в которой не находит выхода из сложившейся ситуации, плюс страдания, налагаемые его смертью на близких.
— Тогда надо зачесть в его пользу страдания, от которых он сам избавляется.
— Это сомнительно: вряд ли он может оценивать положение объективно.
— А если у него рак в последней стадии или что-нибудь подобное — он тоже не может оценивать положение объективно?
— Если у него неизлечимая болезнь, то он попадает в тот разряд, для которого самоубийство оправдано, потому что в данном случае он не причиняет боль, а, наоборот, облегчает и сокращает муки родных отсутствием долгой агонии, избавляет их от ненужного продолжительного попечительства с заведомо печальным концом. Если он обречён, естественно желать, чтобы это кончилось скорее, а не растягивалось на месяцы, изматывая и его, и свидетелей. Впрочем, вопрос разрешения эйтаназии решён положительно в нескольких странах, возможно, и церковь его скоро примет.
— И кого ты ещё относишь к категории с дозволенным самоубийством?
— Наркоманов, алкоголиков, если порок зашёл слишком далеко. Они, помимо всего прочего, ещё и разоряют семью. Одиноких людей: им некому причинить боль своим уходом.
— Кроме близких, остаются ещё друзья, знакомые, сослуживцы.
— Я имею в виду общественно пассивных, замкнутых, необщительных. Ну и, кроме того, такие случаи, когда на человека обрушиваются чересчур страшные, громадные, неожиданные несчастья — тогда он может сделать что угодно, его и винить за это нельзя, он абсолютно неадекватен. Вот вроде и все исключения.
— А если перед человеком простирается жизнь, в которой он больше не видит смысла и перспектив? Он не заблуждается — напротив, избавился от заблуждений.
— Он может вспомнить о том, что есть судьбы более несчастные, чем его собственная.
— Хорошенькое утешение — наличие чужих бед. Он должен радоваться, что не самый несчастный?
— Не радоваться, а попытаться смириться.
— Он может смириться, если по характеру пассивен. А если в его основе лежит агрессивное, активное начало, твой рецепт не сработает.