— Тогда он должен вспомнить еврейскую пословицу — никогда не бывает так плохо, чтобы потом не могло быть ещё хуже. Он воображает себя несчастным, бредёт куда глаза глядят, попадает под машину и теряет обе ноги. Так когда ему хуже — до аварии или после? Значит, вчерашнее не было пределом. А может, и сегодняшнее не предел? И один бог знает, где он находится.
— Ты смиряешься со своей жизнью, потому что у тебя обе ноги целы? (А я не могу притерпеться к своей. Ты не знаешь, что это такое. Ты не знаешь, кем я был. Ты приехал из южной страны, там и прыжки не культивируются, как и остальные зимние виды спорта. Ты не знаешь, что такое побеждать и покорять — всё и всех. Не знаешь и чувств, которые при этом испытываешь. И чувств, которые испытываешь, когда всё это потеряно.)
— Трёхлетние дети погибают под бомбами. За ними не было никаких грехов. Им что сказать?
— Что твой бог, в которого ты так веришь, несправедлив.
— Он оставил нам загробную жизнь.
— Это предполагается, но пока не доказано научно.
— Это доказано научно несколько тысяч лет назад. Платоном, который логическим путём установил существование бога.
— Логика, как и другие слова, стоит мало. Нас убеждают дела и глаза.
— Глаза говорят вам, что солнце вращается вокруг земли, и вы не летали в космос, чтобы проверить, как обстоит дело.
Ханни рассмеялся.
— Почему ты вечно противоречишь? Пусть бог есть, человек хочет приблизить загробную жизнь. Какая разница, каким путём он это делает, если этого всё равно не миновать?
— Так он не может приблизить её быстрее, чем это определено самим богом. Он не может перейти туда, это не заслужив. Допустим, судьба наложила на меня сто бед. Я переживаю пятьдесят, говорю, что устал и больше не хочу, раз у меня впереди то же самое, и вешаюсь.
— Навесил ты только страдания родителей… А у тебя дети, кстати, есть?
— Нет, я не женат.
— (Значит, ни детей, ни жены. Хорошо. Если бы ты не был так красив, я не был бы в тебя почти что влюблён. А может, не почти…) Только родителей, а скинул пятьдесят горестей, двадцать лет бед. Так же лучше.
— Это только кажется, что скинул. Не может человек быть умнее бога, хотя в глупости и гордыне и сотворил образ его по своему подобию. Между жизнью и жизнью после лежит переход, в котором и идёт воздаяние за дела земные. Чистилище в католичестве и мытарства в православии. И в этом переходе на меня вывалится то же самое, от чего я так глупо хотел убежать, отягчённое страданиями близких.
— Родителей, друзей, девчонок.
— У меня нет родителей.
— Как «нет»? Ты что, детдомовский?
— Нет, не детдомовский. Нет — и всё. Умерли.
— Извини, я не знал. Ты ещё так молод…
— За что же извиняться, если не знали? Мы предполагаем, бог располагает. Это всё так естественно.
— Всё у тебя естественно. Но в переходе дела всё-таки пойдут скорее. Так сказать, в концентрированном виде.
— Не сказал бы. Время относительно. Вам случалось видеть трёхминутный сон, в котором вы проживали несколько часов?
— Я не помню. Я не придаю большого значения сновидениям. (И чёрт меня дёрнул увидеть тебя во сне, да ещё так… Сидишь тут, хлопаешь своими длиннющими ресницами, излагаешь свои идеи, и дела тебе нет ни до чего, и до моих чувств тоже. Впрочем, ты, наверное, об этом думал, уж слишком всё стройно. Значит, была причина? Надо узнать… А проблемы куда-то испаряются. Тебя бы сейчас…)
— А вы вспомните, попытайтесь. Или дождитесь в будущем. Бог растягивает время так, как хочет, опровергая Эйнштейна, который ограничивал всё скоростью света. А ведь существуют и сверхсветовые… Кара всегда равна преступлению, как ни ловчить. Только всё это слова, можете не придавать им большого значения, если ориентируетесь на дела и глаза.
Разговор этот расстроил Ханни до глубины души. Он даже попенял матери, симпатизировавшей Марио, за то, что он так спокойно отнял у человека право на свободное волеизъявление. Сам-то Свен оставлял за собой это право, как последний выход. И тут является Марио, тихо его забирает, выдвигая трудноопровергаемое, и безразлично ему, что кто-то куда-то не вернулся. И довериться бы ему, и растрепать волосы, и провести пальцами по векам, и впиться в эти губы…
На следующий день Джина, как обыкновенно, встала в три часа дня, пробормотала молитву, сделала физкультминутку, покрутила своей глупой головой и прошла на кухню. Лолита стояла у плиты.