— И комментаторы тоже? Ты говорила, они о чём-то повествовали. Когда он родился?
— 12 июня. Да там написано в конце.
Джина переводила взгляд с телевизора на книги, с книг на окна. Мать взяла в руки листок и увидела внизу «02.12.2006». Её лицо помертвело. Первой мыслью было смять этот злосчастный клочок, но Джину привлёк бы шум. Можно было унести его с собой, а потом «потерять», но и это ничего не меняло: Джина хватилась бы его рано или поздно, чтобы перечитать, и, если бы не нашла, отпечатала бы его в клубе повторно.
Пока Наталья Леонидовна лихорадочно цепляла и отметала одну возможность за другой, Джина закончила обозревать окрестности и взглянула на мать, чьё посеревшее лицо сразу вывело её из сомнамбулического состояния.
— Что с тобой? Тебе нехорошо?
— Немного. Ты бы чайник поставила…
Но интуиция Джине не изменила. Самочувствие матери было нормальным, когда дочь вернулась домой. Джина подошла к столу и взяла из рук матери сложенный пополам листок, ещё раз кинула на Наталью Леонидовну внимательный взгляд и развернула то, что держала в руках.
— 2 декабря? Я ничего не понимаю.
— Как же ты, уже ПОСЛЕ того, как увидела, говорила о 12 июня?
— Не знаю. Наверное, посмотрела на «12.2006», отмела двадцатку и получила июнь. Мне и в голову не могло прийти, что Терехов…
— Пошёл к чёрту твой Терехов! Посмотри же время этого идиотского «wird»!
— Ну хорошо, не волнуйся ты так. У тебя цвет лица испортился. Здесь же только словарь лежит, сейчас возьму учебник.
Джина взяла книгу и открыла её на середине. Она так и не увидела отдельно «wird», но с ним образовывалось будущее время, это она прочитала. Всё было ясно. «Wird» — «станет» или «будет». Именно в декабре, когда об этом говорилось по телевидению и вещалось на сайте.
Мать грузно встала из-за стола, поднялась в свою комнату, прикрыла дверь и опустилась в кресло. Только сидя в нём, она поняла, что начала плакать уже на лестнице. Её дочь, её Джина была проклятой, зачумлённой, прокажённой! Произошло невероятное. То, что не могло случиться ни с кем в мире, сотворилось с её дочерью. Этот ребёнок родился для неё дважды, и она дважды должна была испытать ту же боль, причём последняя накладывалась на ещё зиявшую, незажившую рану, на уже безнадёжно сломанный хребет. Джина обманулась так глупо, так невероятно, так идиотски чудовищно! Она доверилась словам комментатора, ей и в голову не могло прийти, что очень подробно расписанное может оказаться ложью, у неё не было опровержений или молчания немецких телеканалов, так как именно в июне они были отключены на чемпионат мира. Она и не подумала перевести этот подлый «wird», так как ограничилась «безумным чувством» и отнесла это к уже состоявшемуся. Джина второй раз пила отраву, уже опоенная ею, и была обречена на это брехнёй диктора, невниманием к одному слову или тем, что этот мерзкий импотент долго не мог обрюхатить свою тёлку. Свен Ханнавальд был омерзителен Наталье Леонидовне решительно всем. Всё, чем он являлся или только мог являться, было ей невыносимо гадостно, уродливо и отвратительно. Талант и бездарь, умный и глупый, красавец и урод, человек и животное, мужчина и импотент — ко всему этому она испытывала только ненависть. Мысль о том, что он мог прикасаться к этой туше с огромными лапами, выродившей на свет чудовищного бегемота, при воспоминании о крохотных ступнях Джины, её осиной талии, хрупких пальчиках и непередаваемо тонких детских запястьях тоже была ей ненавистна. В памяти встало, как Джина пятнадцати-шестнадцатилетней девчонкой нарисовала руку, пересыпающую в другую горсть клубники, водрузила в верхней части листа гордую надпись «strawberry fields forever», полюбовалась на свою живопись, а затем отправила её в свой архив, — и Наталья Леонидовна снова залилась слезами.
А в это время, воспользовавшись отсутствием матери, дочь накуривалась в гостиной, как обычно перемежая сигареты глотком чая, и разбиралась в тропе, по которой шла последний год. То, что являлось для Натальи Леонидовны самым мучительным переживанием: возможность прожить без боли несколько месяцев, обман, вследствие которого эта возможность уничтожалась, и повторный выход на старую боль — её не особенно заботило. Джина знала, что бог вложит в неё ровно столько, сколько она сможет перенести; второй сеанс вызывал в ней тягостные, но определённо притупившиеся ощущения. Её занимало другое. Оглядывая взглядом прошедшее, Джина приходила к мысли о ничтожности вероятности того, что она могла услышать слова Терехова и поверить им. Если бы ARD и ZDF не отключили на чемпионат мира, её бы естественно насторожили излияния на русском после полного молчания на немецком. Если бы на ARD остались трансляции, Джина и не подумала бы переключать тюнер на «EuroSport». На август она не подписывалась на пакет «НТВ+», и именно в начале августа на «Eutelsat» поменяли старую кодировку всех версий «EuroSport» на новую, каковую прежняя карточка не раскрывала. Несколько дней Джина просидела без «EuroSport», что ей было в общем-то безразлично, потому что сюжетов о Ханни в последние годы по общеевропейским каналам она не видала. И надо же было, чтобы как раз на два дня, 5 и 6 августа, не уладив какие-то проблемы, «EuroSport» пустили вообще без кодировки! Всё как нарочно обернулось так, что ей пришлось услышать пару поганых фраз, мало того: поверить им, а ведь она прекрасно знала, что Терехов мог ошибаться, как и Курдюков, который в феврале говорил о том, что Ханнавальд комментирует немецкое телевидение, хотя он уже два месяца этого не делал. Джина не верила в случай, тем более она не могла верить в целую цепь случайностей. И то, что она услышала, и то, что она доверилась, было предопределено, как было предопределено и то, что она не посмотрела время «wird». Ребёнок, родившийся в июне, должен был быть зачат в сентябре 2005, что прекрасно ложилось на то, что в августе Ханнавальд объявил о своём уходе. Ему ничего не оставалось — он и начал плодиться. Но ребёнку, появившемуся в начале декабря, начало было положено в марте, а это никуда не укладывалось. Июнь был естественным, декабрь — бессмысленным, на этом Джину и подловили. А ведь она несколько раз и в августе, и позже подходила к мысли о невероятии того, что произошло для неё, но не существовало в действительности. Слова «не может быть так плохо» и «мистификация» снова вставали перед ней во весь рост. Декабрь был бы абсолютно бессмысленным, если бы… если бы… если бы Джина была уверена, что её медитация ни на одну тысячную не улучшила дела Ханнавальда, а мысль о том, что, не ведая, она с таким страстным желанием хотела взять на себя его боль, готовя своё собственное самосожжение, была ей невыносима. Она была виновна перед самой собой уже одним наличием, одним порывом этого желания, но оно вытекало из нескольких минут видеозаписи, взявшейся словно ниоткуда, ничем не обусловленной и не повторявшейся более. И это не было случайностью, и всё это творилось чёрт знает для чего, хотя бог всё-таки ведал…