— Ты как-то высказывался против революции, а ведь твои слова — нечто подобное, только в нравственном плане.
— Революция — это походы крестоносцев за гробом господним, вылившиеся в грабёж попавшихся на пути следования и полностью провалившиеся в смысле достижения ранее декларировавшейся цели.
— Не все были так провальны.
— Да, когда заменили высокопарное разумным, большие походы превратились в малые и начали очищать Испанию, где засели сарацины. Сарацины убрались, зато появилась инквизиция. В этом плане успех был мм… сомнителен. Я не объявляю что-либо непреложным. Ньютон вывел кучу законов, но все они сжались в пределе малых скоростей. Его поправил Эйнштейн, а потом стало ясно, что и скорость света не предел. Сочините что-нибудь своё, может, у вас получится более занимательно.
— Мне не приходит в голову ничего, кроме малого похода к месту твоей дислокации и последующего предания тебя в лапы инквизиции. В отличие от тебя, у меня активное начало — я и претворяю это в действие. Испугался?
ОТЪЕЗД. Глава 7
— Ultima valigia — e poi tutto cambiera’…
— Проверь воду. Там же, наверное, стоит определённый артикль.
— Она закрыта. Тогда l’ultima…
— Я говорю про кран на трубе.
— Tra un minute me neandro’. Закрыла.
— Газ проверила?
— Да закрыт он. We’re leaving together…
— Оставь Темпеста Темпесту. Я не про вентиль, а про кран наверху.
— It’s the final countdown. Готово.
— Холодильник выключила?
— О боже, у меня уже цитат не осталось. Естественно, ещё час назад.
— Присядем на дорогу.
— Sono seduto на ultima valigia.
— Помолчи.
Минутная тишина.
— Ну поехали.
— Чемодан, вокзал, Израиль.
Спуск, машина, вокзал, платформа. Нет надобности описывать небольшую суматоху и посадку: кто их не знает? Оккупировав купе, Джина первым делом раздвинула занавески — созерцание прежде всего — и только потом вытащила кошелёк и упрятала чемоданы, чтобы наконец окончательно прилипнуть к окну. Жадным взглядом она поглощала всё то, что стояло за стеклом, пока поезд тоже стоял, и ещё более жадным — уходившее из поля зрения, появлявшееся в перспективе, нараставшее и исчезавшее вослед предыдущему под убыстрявшийся перестук колёс и чуть заметное покачивание состава. Джина часто думала не мыслями, а образами, для более эмоционального восприятия облекая их в любимые мелодии; в поездке же необходимость рисовать отпадала: картины вставали одна за одной, причём созданы были давно и чужой рукой, что для ленивой Джины было особенно ценно. Пусть творят другие, она будет лишь любоваться. И она любовалась, отстав от окна через полтора часа, когда мама уже две минуты стучала ложкой о стакан.
— Чай пить, бездельница. Вытащи бутерброды.
— Io e tu sul treno, che va*…
------------------------------
* Намеренное искажение текста. В оригинале:
«Chiudi le tende sul sole che scende tra noi,
E tu sul treno che va lassu’».
------------------------------
— Ты хоть здесь избавишься от своей мерзкой привычки?
Джина лукаво посмотрела на мать.
— Вагонные споры — последнее дело, когда больше нечего пить, — рассмеялась она ненадолго, потому что «Машина времени» навела её на грустные мысли: «Разговор в поезде» и остальной концерт были записаны на видеокассете между Ханни, поднимавшим к небу небесные же очи, и обзором Турне четырёх трамплинов 2001-02 годов.
— Бутерброды, бокал, студия, плац. Интересно, кто-нибудь подсчитал, из какого языка пришло в русский наибольшее количество слов?
— Во всяком случае, то был не Ханни, он вместо этого лопал колбасу.
— Худой намёк на жирное обстоятельство понят, — и, взяв кусок хлеба (всё-таки с сыром!), Джина поджала под себя ноги и вновь придвинулась к стеклу. Прямоугольник вообще оказывал на неё магическое действие, был ли он экраном телевизора, окном в квартире или тем же самым в поезде. Заветная ночь с белыми прожекторами ожидалась с особым нетерпением. Помимо удовольствия от созерцания, хотелось проверить, может ли прогнозируемая красивая реальность увести сознание от игры воображения, проецируемой только на внутреннее зрение.