— Интересно, а в Германии есть берёзки? Наверное, есть: есть же в Финляндии…
— Там карельские… При чём тут Финляндия? Это же не запад, а север.
— При Вилле Вало. Кусок Карелии мы оттяпали после войны, и Калевала осталась на нашей территории, являясь карело-финским эпосом и населённым пунктом одновременно. Злая старуха спрятала солнышко, то есть Ханни, в погреб. You’re my heart, you’re my soul. Надо его оттуда вызволить, — то ли Германия смешалась с Россией, то ли Ханни — с берёзкой, то ли «Modern Talking» — с «HIM», но Джина развернулась и протянула свои тонкие голени на противоположную полку, отпрянув от видов к воспоминаниям. — Ты помнишь, какие у Ханни мощные икры? Он их распрыгал на тренировках. У нас должны быть пряники. Те, маленькие и с джемом. Ой, смотри, к станции подъезжаем. Здорово, что темнеет пока рано.
Логика женщины — вещь относительная, но даже по сравнению с нею цепь рассуждений Джины была изуверством…
Пробуждения в ночи не последовало. Джина, верная своим привычкам, собиралась заснуть только на рассвете. Наталья Леонидовна мирно посапывала под одеялом. Приближалась полночь, отделявшая зиму от весны и соединявшая их на миг лёгким взмахом идеально лёгших одна на другую стрелок. Что это — воссоединение или раздел? Джина шаталась по проходу, беззлобно огрызавшись на заигрывания шедших навстречу мужчин, и останавливалась в тамбурах, чтобы выкурить очередную сигарету. То в одном, то в другом. Взад-вперёд по проходу. В этом должен быть какой-то смысл. Смысл — в более ярком сиянии звёзд и в слиянии живого с живым вдали от цивилизации и машин. А какая у Ханни машина? У него на стене висела фотография, что-то с картом, наверное, он любит машины, он же парень, а Джина их терпеть не может, она больше любит лошадей, если и глазеть на машины, то впереди у них должна быть опять-таки лошадь, тогда это «Феррари». Яркие звёзды, надо посмотреть расписание, оно должно висеть напротив купе проводников. Когда следующая станция? Ночные соревнования тоже ярко освещались прожекторами, тот чемпионат в Италии, на котором у тебя уже ничего не вышло. А я, дура, не догадалась смотреть это по ARD и ZDF, сколько интервью и сюжетов пропустила! Топай дальше, с незнакомыми мужчинами я разговариваю только в Германии. Сорок минут до остановки. Сорок минут созерцания с четырьмя сигаретами. Как вас зовут? Жаль, что не Вениамин, я бы переделала вас в Веника, сократила бы до Вена, а с Веном, то есть Свенам, позволено всё. Чёрт её дёрнул надеть мини. Не поняли? В следующий раз раньше возвращайтесь из вагона-ресторана. Указатели километров хорошо видны: не во всех купе погашен свет. Гудок, переходящий в почти что свист. Это, наверное, товарняк. Можно пересчитать вагоны. Сколько осталось до летней сессии?
Поезд замедлил ход, вагон затрясло на стыках. Джина вошла в купе. Она уже не неслась, а тихо вплывала в очередную остановку, и белые лучи прожекторов величественно проплывали в обратном направлении, выбеливали асфальт платформ снопами своего света и освещали вокзал со всем, что на нём находилось. Редкие фигурки людей казались призрачными, полухимерическими, нереальными, как и её собственная жизнь. Тем не менее они жили, и не было им никакого дела до Ханни, наоборот, каждый из них нёс в себе совершенно отличный от сюжетов Джины мир, и каждому из них было дорого своё. Не меньше, может быть, чем Джине — её собственное. Она принимала это нехотя, с тяжёлым сердцем, чувство отторженности от того, что стояло перед её глазами, вносило ещё один разлад в её душу.
Она чужая здесь, в этом мире, эти прожекторы наверху не светят ей, они не освещают её, она здесь, в вагоне, и до неё не доходит этот волшебный свет, не падает на неё, она по-прежнему сидит в темноте, и то, к чему она ощущала сопричастие десятилетней девчонкой, во что она реально входила почти три десятка лет назад, что было её естественной составляющей, больше к ней не относилось, она становилась сторонней наблюдательницей и здесь. Она должна была уверенно войти в этот мир и отдаться безмятежности этой ночи, эта ночь должна была изгнать тоску и бесцельность, пусть и не наполнив её ум своим смыслом, но хотя бы освободив его от бессмысленности собственной. На время, на несколько часов, ей бы хватило, на большее Джина не рассчитывала, но она не получила и мига беззаботности и бездумной неги блаженства чисто выметенных этими прожекторами мозгов. Чего она хочет? Чтобы войти в эту ночь, надо быть лёгкой, надо совпасть с ней по времени действия, надо сосуществовать с ней в одном измерении, а она перегружена тяжестью воспоминаний, обращена в 2004 год и скользит в другой плоскости.