— Перестаньте же…
Свен не слышит и осыпает поцелуями подбородок. Ладонь Марио упирается в его лоб и пытается отвести его голову. Свен отводит её, но лишь для того, чтобы развернуть Марио лицом к себе. Его губы крепко сжаты, их не разомкнуть. Твои щёки в руках моих, глаза твои и веки твои под моими губами, и их ласкает трепет твоих ресниц. Марио отбрыкивается — по инерции, для проформы.
— Перестаньте же…
И тут Марио приходит в голову, что одним резким движением рук, одним быстрым разворотом торса он давно бы мог развернуть ситуацию и разрушить композицию, если бы захотел. Если бы захотел… Но он не хочет, он смеётся в сознании этого, раскрывает губы и подставляет их, отвечая. Его руки послушно ложатся на спину Свена, несутся вниз и сжимают его бёдра, привлекая его ещё ближе.
Ты взвёл меня раньше, чем сам об этом догадался. Ощути это сейчас, раз мы с тобой в этом согласны. Замах губ в движении головы на очередной засос. Изогни свою спину, легче соскользнёт рубашка. Руки Марио сжимают плечи, пальцы переходят на соски. Худые — моя страсть. Я пройдусь по твоим рёбрам прежде, чем доберусь до сути. Кому нужны эти джинсы? Зачем ты отошёл от своей кровати? Мы сейчас расставим всё по местам. Не бойся проблем со сменой партнёра, даже если она накладывается на смену ориентации, со мной у тебя не будет никаких проблем. Поэтому ты уже в своей постели, и тебе невдомёк, как ты в ней снова оказался. Мои губы на твоём члене. Это ты соображаешь. Оцени же и моё великодушие. Я мог бы водить тебя за нос, распаляя понапрасну, ещё несколько недель, да не надо доверять свои страдания простыням. Ты отложил свой пассив на десерт — и просчитался. Не отбрыкивайся — я оседлаю тебя для смены впечатлений. Дай свою руку, я проведу по ней языком, и ещё. Правильно, разобрался. Приподнимись и выгни грудь, моя сперма на твоих сосках. Я мечтал об этом всю свою сознательную жизнь. Подведи свои ступни под мои ладони. Горячий асфальт под ногами — и все проблемы выливаются в своё разрешение. Что об этом знали твои девчонки? Не надо целовать мои руки — ты отблагодаришь меня, развернувшись, губы вступят в конце. Теперь откинься в изнеможении на подушки и затянись.
Перекур — перевздох — переход.
— 2: 1. Ты ведёшь. Второй тайм?
— Вы ошиблись. Их всего два. Второй сет. Из пяти возможных.
Джина постукивала ногтями по обшивке. Как здорово она вчера рассчитала время — и заснула одновременно с ними, уставшими, счастливыми и умиротворёнными. На столике звякало стекло в подстаканниках, под ней перестукивали колёса, за окном проносилась степь.
— Может, в поезде ты изменишь своё расписание и поешь сейчас, а не через четыре часа после пробуждения?
— А что, они уже обвенчались? Тогда я точно потолстею на десять килограммов — от радости. Кстати, мне придётся тебя выселить минут на пятнадцать — на утреннюю молитву с последующей сигаретой. Не курить же мне с утра пораньше в тамбуре.
— «С утра пораньше»… Второй час уже, соня.
— Такая рань на свете, — степь настроила Джину на Пастернака, впрочем, она скоро исправилась: — Mi svegliavo stamattina…
О чём она ещё думала? Здорово, что они вчера сорвались, хотя она собиралась мариновать Свена ещё месяца два, ничего, в ближайшем будущем она ему это устроит, пусть повертится. Ещё что-то оставалось. О плохом думать не хотелось, но её всё равно на это вынесет. Ничего не изменилось, более того: вчера было сорвано удовольствие блаженства созерцания, на которое она так надеялась. Всё, на что ни обращался её взгляд, властно, неумолимо и постоянно разворачивало её на его глаза, губы и руки, и его глаза, губы и руки так же — неудержимо и упорно — оплетало сознание того, что она его не увидит более, может статься — никогда. Но это сознание творило с Джиной странные вещи. Ощущение безвыходности ситуации толкало её на поиск какого-то выхода, за ним поднималось понимание тщетности её усилий, эта тщетность терзала и снова взывала к попытке найти разрешение. Пусть не выход, а бегство. Бегство не могло состояться, раз оно не появилось в прошлом году, любовь не проходила, переключения не было. Джина как бы пробовала то одну верёвку, то другую, пытавшись найти слабину, но паутина держала её прочно. Это были даже не верёвки, а стальные тросы, и перерезать их перочинным ножиком, хоть бы он и оказался в её руках, не представлялось возможным. Надо было найти выход из безысходности. Эта фраза самим смыслом подсказывала ответ: решений нет, пустое множество. И это множество надо было наполнить содержанием. У неё богатое воображение, наполняй отчаяние радостью. Джина резко развернулась на полке и вперила мрачно горевший взор в степь. Чёрт бы побрал эти 186 сантиметров!