Найти выход, найти выход. Что же там случилось, если он перестал комментировать соревнования? Чем он занимается? Что творит? Что он там болтал про университет? Сама Джина закончила институт в двадцать лет, тридцать один год в аудитории казался ей блажью, с таким же успехом она могла смотреть идиотские телесериалы. Разве что он изучает итальянский и сербохорватский, но для этого не нужен университет — только книги и телевизор. Ему это не надобно, потому что это бесполезно для неё. Ей нужен он на экране. В спортивных трансляциях его нет. Значит, это может быть запуск передачи с его участием. Постоянной передачи с активным участием. Но как же закрутится новое, если он отказался от того, что уже вращалось и естественно вовлекло его, посвящённого, избранного, в свой формат? Ожесточение поднималось в глубине души. Ей была предложена головоломка, заведомо не имевшая решения. Ей, обезьяне, дали пустой орех, она его разгрызла и теперь соображает, как же ей насытиться ядром, которого нет.
Она поднесла две руки к стеклу окна, повернув их ладонями к себе. На левой значилось «х — 5 = 0», на правой — «х + 5 = 0». Чтобы это имело решение, надо было уничтожить одну надпись или стереть цифры и впихнуть их в другие обстоятельства. Или вымыть руки, а заодно и промыть мозги. Промыть мозги, но как и чем, если то, что откладывается в них с мая 2004 года, прессуется всё плотнее и жёстче? Плавиковой кислотой? Она, скорее, согласно своему названию, разъест мозги, чем-то, что в них слежалось. А, может, срослось, проросло, и метастазы уже расползлись по всему телу. А, может, изначально было объёмнее головы, которая лопнула под давлением. На всё это тоже не было ответа. Джина не понимала, за что её казнят. Тем, что не существовало и было для неё дороже всего, и безжалостнее всего убивало. Как можно казнить тем, чего нет? Как можно лелеять и оберегать в своей душе отсутствие вне её и пытаться этим наполнить пустоту внутри? Она опустила руки. Хмурились брови, сжимались губы и прикусывались изнутри. Её зубами. Или болью его отсутствия. Достаточно прожить считанные минуты в этих сомнениях и парадоксах — и она измочалена на весь предстоящий день.
— Должна быть передача, — прошептала Джина, уже не надеясь ни на что. — Спортивная. Околоспортивная. Информационно-развлекательная. Он её ведёт. Элементарное спортивное образование. Ретрообзоры предыдущих лет. Клип недели. Ретроклип недели. Гости. Интервью. Санта Крус и его гитара. Ретро-клип недели в исполнении Санта Круса. E te ne vai con la mia storia tra le dita, — красавец Гриньяни, вспомнившись Джине, заставил её вскинуть глаза на мать после «tra le dita», — и он так же вскинет глаза, как Джанлука! А? Как вам это нравится? Вот это ремикс!
Наталья Леонидовна захохотала, за ней развеселилась и Джина. Поезд начал погромыхивать на стыках, близился очередной вокзал. Джина свесила ножки и обулась.
— Дай мне кошелёк, я пройдусь. Чего тебе хочется?
— На твой выбор, только не в полиэтилене. И не пиццу: она наверняка старая. И не ори на перроне «Chissa’ dov’era casa mia»: тебя заберут в милицию.
— Здесь никто не знает итальянский. Я буду орать «Sieg heil» — пусть во мне обличают расистку и высылают в Германию.
Джина вернулась через пять минут, притащив на своём хвосте очередного поклонника, которому уже успела изложить старый анекдот про Штирлица и свои свежие соображения по реформированию немецких телеканалов.
— Малосольные огурчики и горячие пирожки, — на столик выложены два пакета. — Lasciate ogni speranza voi ch’entrate, — это уже относилось к маячившей у входа в купе незнакомой фигуре.
— Что это тебя с Гриньяни на Данте потянуло?
Джина равнодушно пожала плечами, жадно поглощая своим взором при свете дня всё, чем не насладилась вчера. Дорога была её страстью. Может, потому, что своей суетой рассеивала недостижимость цели в итоге другого пути…
— Или провести опрос. Что где популярнее: «HIM», Хакинен или Ахонен в Финляндии или Ханни, Шумахер или «Tokio Hotel» в Германии?
— Симон Боливар или Санта Крус в Парагвае.
— Да, конечно. Санта Крус. Асунсьон. Столица его любви. Вы чувствуете красоту звучания? Асунсьон. Санта Крус. Ханни. Мой фюрер. Mein Fuhrer, — и Джина вонзила зубы в огурец, теперь ничего не видя там, куда смотрела. — Почему здесь не продают «Mein Kampf»? Я хочу прочитать. Определённо, там куча интересного.