— Она, наверное, запрещена.
— А свобода слова и совести? Я имею право читать то, что мне нравится.
— Так поищи в интернете.
— Там, наверное, в оригинале. Мне нужен перевод. Мой фюрер. А вот Хесс его любил, — дальше всё пошло по-старому. Хесс перевёл Джину на шестьдесят лет вперёд, натолкнув на другого, современного. Джина смотрела в окно, грызла огурец, поминутно корчила гримасы и летала в своих облаках. Мать пыталась разгадать её взгляд. В любви Джины не было сексуальной составляющей. Скорее она ходила вокруг эротики с явным преобладанием платонического.
— Ты его не любишь. То, что ты создаёшь в своём сознании, — призрак, фантом, которого никогда не существовало. Даже если предположить, что он когда-то и проходил через те печали, которые ты на него навесила, он всё равно воспринимал и переживал их по-другому. У тебя с ним слишком большое расхождение и в гороскопе, и в характере, и в виде восприятия. И с Санта Крусом ты сделала то же самое. Тогда какое тебе дело до них реальных, особенно — до твоего Ханни? Ты своё воображение любишь больше, чем его самого, — ну и люби. Есть ли он на экране, в жизни, в этом вагоне — что тебе в этом?
— Я потому и отдаюсь своему воображению, что ничего о нём не знаю.
— Знаешь. Когда в сезоне 2003-04 годов заявляли, что идёт его последний год в профессиональном спорте, — знала. Когда все товарищи по команде в середине 2004 года утверждали, что уже не вернётся, — знала. Когда в начале 2005 года на чемпионате мира в Оберстдорфе говорили: «Будем реалистами — столько времени без практики», — знала. И гнула своё, ссылавшись на Курдюкова, который гнул то же, что и ты, потому что это было милее — ему и тебе. Ты сознательно отходила от реальности — отойди и сейчас, её вообще нет — и никаких усилий предпринимать не надо. Что тебе до настоящего, когда он никогда не будет таким, каким ты его видишь в себе, таким, какой тебе всего дороже? Люби свою фикцию, твори с ней всё, что хочешь, а вместо долгожданной «подпитки» заряжайся своими видеокассетами.
— Да не получится так ничего. Человеку всегда мало того, что он имеет. Не кручу же я сотню раз одну тему, а создаю другие. Так и мой архив взывает к расширению.
— А чем конкретно он может его расширить? Перейти с колбасы на сыр? Подготовить ещё пару комментариев, более или менее интересных? Снова застелить постель?
— И завалить туда Санта Круса. Он может с ним обвенчаться — вот это я и буду ждать.
— Не обвенчается с ним Санта Крус. Старый уже Ханни, у него морщинки под глазами.
— Как ты не понимаешь: морщинки и есть самый смак. Не было бы их, он потерял бы львиную, то есть тигриную, долю своего очарования. То, что с ними произойдёт, меня тоже чертовски интересует.
— Больше они станут — вот что с ними произойдёт.
— А вот подмазали его к Бекманну — они и стали незаметнее. Видишь — ты не угадала.
— Балда. Возьми пирожок.
Джина взяла пирожок и насупилась. Мама ходила вокруг самого скользкого и была права. Он никогда больше не взлетит, он ничего больше не выиграет и не проиграет, и она никогда больше не будет сопричастна к этому. Ему нечего творить — ей нечего ждать. Осуществись то, о чём Джина мечтала, запустили бы эту передачу — и счастье еженедельное, планируемое, ожидаемое непременно станет похлёбкой. С этим надо было что-то делать, но что, Джина не знала. Старое чувство вины за что-то несвершённое, упущенное, промелькнувшее несколько дней назад в сознании, встало перед ней вновь. Она любила Ханни иллюзорного, она погрузила его в те горести, которые в своё время были для него определяющими, в этом она была уверена, но как далеко он отошёл от них в данный момент, было неизвестно. Она любила Марио, которому придала черты Санта Круса и которого погрузила в воображаемые обстоятельства. Но, варясь постоянно в своём собственном соку, она непременно выварится и станет опустошена. Поход в медитацию, был ли он явным порывом или неосознанным стремлением к Свену, задавал ей новые вопросы. Ей не нужен Ханни, кидающий её в постель, осыпающий её поцелуями, ощутимый своей кожей и своим телом, отдающийся в её власть в мгновения оргазма. Ей нужны его сущность, его сердцевина, его мысли и их образ, его желания и цели. Ей нужно больше, чем могло бы дать какое бы то ни было, на каком бы уровне близости ни происходило, общение. Ей нужны Свен реальный и её анализ, вскрывающий и обнажающий его стержень. Свен не может, не должен оказаться пустым орехом, одной из миллиардов болтающихся по земле серостей. Пусть его жизнь сейчас и доведена до примитивного автоматизма, а главная составляющая вынесена за его рамки — неважно, несущественно. Нет, она не права, общение может это дать. Только общение, в котором он доверится, в котором он пустит в свой мир. Общение, основанное на доверии, — посвящение. Она должна выйти на него и тронуть то, что обязательно отзовётся, но не прошлой потерей и сожалением. Она должна наполнить смыслом его жизнь после и найти новые возможности. Джина потянулась и увидела, как в окне редела череда одноэтажных домиков. Скоро потянутся поля.