— Пирожок помог. Доставай карты.
ЧЁРНАЯ КОШКА В ТЁМНОЙ КОМНАТЕ, ЕСЛИ ТАМ ЕЁ НЕТ. Глава 1
— У вас один чемодан прибавился. Это ваши кассеты, Джина? Я уже забила такси, до выхода недалеко. В доме убралась, всё в порядке. А себе сняла такую хорошую квартиру, как-нибудь можете посмотреть. Прелесть, в деревенском стиле, горшки с цветами на подоконнике. Я не думала, что это такой большой город, представляла что-то маленькое, провинциальное. Ваш дом так удобно расположен, рынок под боком, супермаркет тоже. Погода потрясающая: тепло, сухо — настоящее лето, — тараторила Лолита, вертевшись на перроне.
— Шубушубушу, — проворчала в ответ Джина. Мало того, что ей пришлось подняться в такую рань, так и потом не доспать: возись с распаковкой чемоданов и проверкой аппаратуры, вызывай мастера, припоминай количество запущенных за два последних года каналов. Ещё и Марио с Ханни вчера перед сном куда-то сбежали, вместо них в голове вертелись обрывки воображаемой передачи, ужасающая малость оставшихся до конца сезона этапов и омерзительное чувство необходимости что-то делать. Надо его куда-то запихнуть и придавить подушкой — авось, и подохнет. Джина вытащила блокнот и ручку.
— Что ты там творишь?
— Вспоминаю ненастроенные каналы. У этого Лёни дурная привычка: назначит время, а потом опоздает на полтора часа. Надо всё скомпоновать и засунуть в первую сотню, чтобы нажимать две, а не три кнопки на пульте. Лолита, а ты чаем запаслась?
— Не только, я ещё и обед приготовила, и холодильник загрузила, и полки в кухне, и постель вытащила. У меня тут всё записано, сейчас покажу, — и Лолита полезла в сумку за своей бухгалтерией.
— Ой, только не сейчас. У меня здесь и адрес врача, и история болезни. Дома посмотрим, а то я всё перепутаю.
— Мам, накинь Лоле к зарплате за аврал.
Итак, аппаратура, мастер, каналы, обустройство, врач, история болезни. Всю эту дребедень надо облечь в высокие помыслы и переориентировать себя на земное. Несколько дней в этом режиме вполне можно протянуть. Но там закончится зима и не начнётся лето. Плохо.
Вечером, забыв о чемоданах, оставшихся внизу, в гостиной, Джина расхаживала по своей комнате. Она оставила её два года назад, когда он уже перестал выступать. Как выяснилось впоследствии, навсегда. Она вернулась сюда с тою же пустотой в сердце, которую и уносила. Безучастные к этому, в низинке перед её обителью поднялись новые дома. Одиннадцать лет назад она похоронила там свою собаку, теперь даже могилы не найти. С той зимы у матери начались проблемы с сердцем. Компенсированный порок оказался недостаточно хорошо скомпенсированным. Безучастные к собаке, матери и Ханни, росли деревья перед окном Джины. Скоро они закроют дорогу, на которую она смотрела двадцать лет назад. Иногда появлявшиеся на ней люди, хоть и шли с нормальной скоростью, виделись печально бредущими. Сколько метров отделяет дом от дороги? Полтысячи, километр? Всё застроено. Сектор асфальта метров в пятнадцать, открытый ранее для обзора, сузился втрое. Растущее зарево рдело над ней и значило что-то. Не осталось ныне даже яркого белого фонаря, подобного прожекторам из вчерашних картинок, ясно обозначавшего путь и его направление. Вместо него подвешен тусклый жёлтый. Растущее зарево… Издёвка прошлого. Тусклый фонарь, освещавший чужую дорогу, на которой уже ничего не разобрать, — вот что ей осталось. Двадцать лет назад она смотрела туда же. Яркий конус света вырисовывал ближайшую стену и прилегавший к ней кусок асфальтированного полотна, явно обозначал уклон дороги. По ней проезжала машина, несколько мгновений спустя её фары мелькали в другом просвете, гораздо правее. За этим просветом строились два многоэтажных дома. Стрелы кранов двигались весь день, очерчивали дуги, и в наступавшей синеве зимнего вечера их движения говорили ей что-то, она должна была это разобрать. Невозможно было, чтобы и эти дома, и эти краны, и этот фонарь бог воздвиг здесь просто так; Джина всматривалась часами, силившись понять, что же она должна была найти. Она была молода, у неё впереди было много времени, и она беззаботно тратила его на блаженство созерцания, думая то об очередной любви с экрана телевизора, то о прекрасном мальчике, встретившемся ей однажды на остановке. Она долго вспоминала о нём, долго-долго после того, когда поняла, что он был не из их района и, скорее всего, даже не из их города. Так, промелькнул перед ней, подарил свой прекрасный образ и исчез. Она не могла понять, хотя уже в четырнадцать лет нахватала кучу пятёрок и за Блока, и за исповедуемый им символизм, и за свои сочинения о силе и могуществе любви. Ей надо было связать символизм, любовь и дорогу в единое целое, тогда всё становилось понятным. Дорога была чужой, но драгоценной жизнью, которая её не касалась и проходила в отдалении. Фонарь освещал эту дорогу, светив и ей; у этой дороги было продолжение, у драгоценной жизни было будущее, оно угадывалось в последующих просветах. Но просветы закрыли дома, будущее уничтожили обстоятельства и люди, которые их возводили, и, конечно, бог, который это позволил. Свет иссяк. То ли лампа перегорела, то ли фонарь, не вписавшись в планы застройки, был снесён, то ли метко запущенный камень оборвал его жизнь. Его попытались заменить, но единственным результатом усилий стала эта жалкая слабая лампочка. Дорога превратилась в крошечную, никого не занимавшую тропку, и только Джина, верная прошлому, пьёт горечь воцарившихся мрака и безверия. Скоро деревья вырастут ещё выше и навеки разлучат её с далью неведомой судьбы.