Джина отошла от окна и тут же ощутила усталость прошедшего дня, навалившуюся на плечи. Надо принять ванну, но нету сил. Она пыталась воскресить прошлое, найти что-то, в чём не было места нынешним чувствам, в чём ему не было места, в чём намёка на него не было. Но это «что-то» разворачивалось и, как стрелка компаса, неуклонно выводило на него. Так же не должнобыть. Она смотрела на эту дорогу два десятка лет и ничего не могла понять. Стоило же отождествить его с этим путём — и всё становилось ясным, выкристаллизовывалось в суть. Старые указатели домов на старых улицах символизировали его же. Ни мгновения без него, ни мгновения, не относившегося к нему, не было в её жизни. И, чем менее его оставалось в реальности, тем более властно распоряжался он чужой жизнью, захватывая в ней всё более и более отдалённое, не оставляя ни клочка без себя. Умерший для всех, он жил в ней, изматывая её ежечасно — за всех, кого он уже не мог волновать. Он топил и переводил в символы прошлое, когда-то бывшее для Джины реальностью, он гнал от неё реальность нынешнюю, он перечёркивал её будущее и обращал всю её жизнь и всё её время в поклонение и служение призраку. Он избрал её и отыгрывался на ней. Неизвестно за что. Не зная, что творит. Она-то думала, что это не может продолжаться вечно. Она-то думала, что это закончится в прошлом году. Теперь она понимает, что это вообще не закончится. Вся её жизнь изначально предназначалась ему. Но осознание этого вносило только лишь бестолковщину. Зачем, во имя чего, кому это нужно? Ни ему, ни ей, это ясно. Бог творит что-то на небесах и за её родинки на левой щеке путает несчастную Джину в неисповедимости своих путей…
Выйдя от друга, Алекс спустился на один пролёт и не без горечи расхохотался. Комичность ситуации и злила, и смешила его. Проболтавшись года три на западе, он вообразил, что томим тоской по своей малой родине. Уютный южный город, купавшийся в лучах солнца, манил его размеренным укладом провинциальной жизни. Вечно пасмурное небо туманного Альбиона успело надоесть, как и пивнушки с интернетом, постоянным футболом и блеклыми красками высоких широт. Ему мерещились мужики в лаптях и допотопные телеги на разбитых дорогах, на этом фоне — он, желанный и долгожданный, разбираемый нарасхват старыми друзьями, свежими знакомыми, бывшими любовницами и новоприобретёнными красотками. Но всё вышло по-другому. По причёсанным автострадам плавно неслись иномарки, люди спешили по своим делам, не оступавшись на дурацкой моде последних месяцев, никто не всматривался в Алекса заворожёнными глазами, никто не догадался прибить у двери его дома мемориальную доску с надписью «Здесь провёл своё детство и юношеские годы Алекс Воронцов», и старый друг встретил его так, как будто расстался с ним вчера. Для приличия осведомился насчёт дел за Ла-Маншем, предложил кофе, подвинул пепельницу, раскрыл шахматы и стал горячо убеждать Алекса в необходимости положить конец двоевластию на шахматном Олимпе. Прочие друзья разбежались по мегаполисам в поисках новых возможностей и будущего процветания. Он же, прилично обеспеченный родителями, если и не с детства, то с юношеских лет, равнодушно и снисходительно отнёсся к их предательству во имя меркантильных интересов. Сожалеть о том, что не заслуживает сожаления, не в его правилах. Но вот, поди же, — сидел рядом с давним приятелем пару часов, и не был Гошка, которого никогда не обуревали честолюбивые помыслы, безмерно рад его возвращению, не подмечал пытливо изменений в его жизни, не строил планов, не пролагал маршрутов совместных вылазок, хоть бы только и на рыбалку, только сидел и болтал об околошахматных происках, тем обстоятельнее и подробнее, чем большее равнодушие Алекс к этому выказывал. Излияния не кончались; Алекс стал возражать. Сначала — чисто механически, из чувства противоречия, затем — желая подзадорить и раздразнить собеседника своим наплевательским отношением, в конце концов послал к чёрту Элисту, Илюмжинова и Крамника, клятвенно заверил друга, что спонсировать предполагавшееся грандиозное событие в шахматном мире ни при каких условиях не станет, посоветовал чаще выметать из мозгов измельчённые шахматные доски и вышел из квартиры, пробурчав что-то неопределённое насчёт будущей недели.