— Да я местная.
— А, так должны быть в курсе, так что истории своих пациентов он вам излагать не будет, а литературу может посоветовать. Назовите ему мою фамилию, он должен её помнить, хотя мы давно не виделись. Его кабинет на первом этаже, уточните расписание по этому телефону. Одно неудобство — в больнице сейчас затеяли ремонт. Но должен повторить: вряд ли вы найдёте в здешних магазинах необходимое.
— Не то чтобы очень необходимое. Прочтёшь на одной странице «различают несколько вариантов того-то и того-то, не путать с тем-то и тем-то», а на другой — «симптомы чисто индивидуальные» — и никакой ясности.
— Как и в нашей душе. Она, как известно, дело тёмное.
— Смотря чья.
— Ну хорошо, не будем надоедать доктору. Ты вечно что-то ищешь, а потом оказывается, что без этого вполне можно обойтись. Кстати, мы живём не так далеко от вас, можете зайти к нам, если выберете минутку, только позвоните, чтобы застать нас дома, а то придёте — а мы прогуливаемся, придерживаясь ваших же советов.
— Спасибо, спасибо, будет время — загляну.
Выйдя на улицу, Джина положила листок с написанным номером телефона в сумку и взяла мать под руку.
— Ну вот, теперь у тебя есть новые указания для новых обстоятельств, а у меня — предполагаемое возможное познание.
— Очередной вымысел на полчаса, не больше, — уточнила мать.
— А почему ты раньше не набрела на этого врача? Он вроде толковый…
— Я же занималась этими консультациями после работы, поэтому и ходила к тому, чей кабинет находился рядом со школой.
— В любом случае этот ближе. Смотри — новый магазин. Давай зайдём, Лолита забыла купить мой любимый перец.
Выбрав банку, Джина задумчиво уставилась на витрину. Мать проследила её взгляд и вздохнула. За витриной не могло быть никого, кроме окаянного Ханни.
— Что-то не стыкуется, здесь что-то не сходится, — устав думать о том, что представляет её любовь к Ханни, Джина стала размышлять о том, что представляет сам Ханни без неё. — Допустим, что ему что-то не понравилось, когда он поехал на сборы в Италию. После объявления о своём уходе он ещё тогда, десятого августа, интервью давал. Так, что-то административное, несущественное. Но в декабре…
— Чипсы хочешь?
— Да, нет. То есть не знаю. Ведь они открыли даже специальную рубрику. Настоящий Свен Ханнавальд… Шли и сюжеты, и комментарии, и интервью. Это можно было раскручивать и дальше. Я ещё прикидывала, что именно. Об экипировке, о моменте отрыва, экскурсы в прошлое, архивы с драгоценными пояснениями. Всё было обставлено так, что само собой напрашивалось продолжение. Оно было естественным, разумеющимся — и не состоялось. Этот мини-сериал не был бы включён, если бы рассчитывали только на два этапа. Так не может быть, что он никогда не вернётся. Это несправедливо. Он слишком красив, чтобы лишать этого мир. Он слишком талантлив, чтобы об этом можно было забыть. Я слишком несчастна, чтобы его больше не было. Ты знаешь, что я всегда ревела на четвёртом фильме «Спрута»?
— Да.
— Да. Эстер отождествлялась со мной, а её неразделённая любовь — с моей любовью к Олегу. Но это неправильно. Теперь только я расставила всё по местам. Эстер — это я сегодняшняя. Она умирает в своей неразделённости. Комиссар хронологически гибнет позже, но был обречён заранее, ещё до её смерти. Я рыдала не из-за любви к Олегу, а из-за предчувствия того, что пришло сейчас.
Я была свободна, пока у меня была его слава, но…
Свобода и слава убиты,
И кровью облиты сердца.
Летят без ответа молитвы:
Наверное, нету конца
Тому измерению ада,
Что в рай открывает пути.
И тошно, и горько, но надо
Поганую тропку пройти.
Заведомо сбитое счастье
Украденных кем-то побед —
И стелются пиковой мастью
Предчувствия будущих бед.
Последний куплет Джина не процитировала. Там шли мечты о смерти, а ей жалко было мать.
— И кому изначально это предназначалось?
— Сенне. Но это было написано уже после его гибели, а в конце всё-таки стояли «предчувствия». Теперь ты понимаешь — и это относилось к Ханни. Всё, всё с самого начала, с детства велось к нему.