Джина была убеждена в этом. С самого детства, с тех ржавых треугольников, с дороги, смысл которой она не могла понять, пока не приравняла её к его жизни. Ханни вошёл в её собственную, и она приняла его так же естественно, как и свою веру в бога. Потому что её чувство к нему было заложено в неё с самого рождения, как и бог присутствовал в её душе. Сперва она не знала одного и не верила в другого, хотя они уже жили в подсознании. Теперь это оформилось и проявилось. Она приняла Свена покорно, ни о чём не спрашивая. Он царил в ней — значит, имел на это право. Он был неведом, как бог, — значит, был таким же могущественным. И хорошо, что он не знал, какое безрадостное правление ему досталось. Держать в своих руках чужие несчастья, причиной которых являешься сам, — ничего себе власть…
— Бредни. Ты обвешиваешь Ханни всем, что было в твоей жизни. Стихами, посвящёнными другому, мыслями, отданными другим, чувствами, внушёнными другими. Он подо всё подходит, ко всему годится?
— Он ведь стал моей жизнью. Всею жизнью — и подо всё годится. Я творю новый порядок и избавляюсь от вторичного. Убираю свой иконостас, теперь передо мной только одна икона, её я и украшаю нежными помыслами.
— А Санта Крус?
— Санта Крус — моя душа. Она и разговаривает со святым ликом. А эта фигура, кажется, хочет поговорить с тобой.
К ним приближался вполне респектабельный мужчина средних лет, на его лице ясно читались радость и удивление.
— Наталья Леонидовна, здравствуйте! И вы…
— Пётр Григорьевич! Джина, моя дочь. Я уж думала, что в этом городе никого из знакомых не осталось. Как поживает Стас? Наверное, уже в институте?
— Да, в Москве. Вы действительно правы: всё смахивает на великое переселение народов. Правда, с нашей стороны активно в этом участвует только старший сын. Мы же ограничились тем, что переехали на другую квартиру, здесь неподалёку. Так что теперь почти соседи, если вы на старом месте.
— Да, Щёлковская, 12.
— Но странно, что я вас не встречал раньше. Всё-таки несколько месяцев…
— Так мы тоже уезжали. Мой муж умер, а я с ним официально была разведена. Единственной наследницей осталась Джина. Пришлось нам отправиться в Москву оформлять наследство. Дело его мы ликвидировали, а квартиру оставили за собой. Прожили в столице два года, да климат для моего здоровья был неблагоприятен — вот и вернулись обратно. Живём теперь на ренту и на мою пенсию, последняя, конечно, незначительна.
— Так вы уже не преподаёте?
— Нет, было много проблем со здоровьем, целый комплекс.
Джина, как всегда, слушала вполуха, а потом и вовсе перестала. Взгляд её, устремлённый вдаль, был направлен в глубину своего сознания; в таком состоянии она часто пребывала. Иногда в ней поднималось возмущение против своего повелителя, иногда она вспоминала, что у неё самой тоже может быть чувство собственного достоинства, но эти островки свободного волеизъявления были ничтожны и неизменно топились во мраке её жизни. Она плыла в тёмных водах и стремилась наверх — к нему ли, к богу ли, к смерти, к раю? Она не знала. Где-то там был свет, для неё недостижимый. Где-то там царили справедливость, истина, мудрость и красота, и время не могло ни рубить, ни старить, ни сгнаивать прекрасный лес; она же существовала здесь, в Х, У, Z, которые были ей не нужны, были постылы. Время, безвластное там, калечило и убивало её здесь. Нет, не время — он калечил по своему подобию. Но его изуродовало и убило то же самое время. Тогда как же он мог что-то делать, если был уже…
Джина вздрогнула так сильно, что Пётр Григорьевич участливо осведомился, не плохо ли ей.
— Нет, немного прохладно становится к вечеру, — и для правдоподобия Джина слегка поёжилась.
— Так заходите и Зою захватите, не забудьте.
— И вы к нам обязательно.
— Непременно, как только прибьёмся к ритму. Пойдём, а то ты и на самом деле простынешь.
— Ты и его пригласила? — спросила Джина, когда они отошли на два десятка метров.
— Ну да. Ира с Сергеем в Ростове, Тамилла с семьёй в Москве, других родственников у нас здесь и не было. Твои подружки… Алина в Санкт-Петербурге, Лина в Калуге, Инна в столице. У меня с моими то же самое. Хоть раз реально взгляни на жизнь, не сидеть же бирюками.
— Так у тебя я и Лолита, а у меня — икона и телевизор.
— Этого мало. Вот познакомишься с кем-нибудь — и меньше будешь вздрагивать.
— О.К., сегодня выхожу на дежурство. Если герр Ханнавальд желает, то всего за тридцать евро…
— Начни с пятидесяти, он всё равно скинет…
Придя домой, Джина снова оказалась в сумеречном состоянии. Пространство, в котором она существовала, всё больше становилось химерой. Бесполезное для неё, оно само должно было пони-мать её собственную бесполезность, оно должно было её отторгнуть и убить; она же двигалась и дышала, но смысла в этом не видела. Она держала в своих руках фрагмент, крошечный кусочек картона, который сам по себе не имел никакого значения. То была она в данный момент в данном месте. В детской игре из таких маленьких кусочков составлялась целая большая картинка. Пройдёт несколько месяцев, и она сможет приложить друг к другу несколько этих кусочков, но целого всё равно не получит и смысла не уразумеет, потому что в конечном счёте в единое и значимое это соберёт бог.