— Я бы всё-таки на твоём месте обратила бы внимание на Алекса, — говорила мать вечером за нардами. — Ну, не хочешь ничего серьёзного — не заводи, пофлиртуй хотя бы немного. Придёт он завтра — наложи румяна, приоденься, нацепи пару побрякушек, покрути задницей. Сходи в ресторан, если пригласит.
— Я просто удивляюсь, как тебе в голову может приходить нечто подобное, это после того-то, как я влюбилась в Ханни, это после того-то, как ты узнала, что этот болван приехал из Англии. Неужели ты пригласила его, когда узнала, где он шлялся?
— Нет. Сначала пригласила и только потом узнала.
— Так отыграла бы назад. Сказала бы, что туристы такого рода плохо влияют на мою нервную систему, а ты не можешь подвергать её риску. Он, наверно, ещё и извращенец.
— Так и будешь сохнуть по своему Ханни?
— Он не мой. Он предназначен Санта Крусу.
— Джина, со своими бреднями ты рано или поздно доиграешься.
— Ой-ой, посмотрите на счётец.
— Тебе просто прёт.
— Это не пёрка. Она когда-нибудь да проходит — по смыслу, по определению. А насчёт бредней… Ты примерно осведомлена обо всех моих фантазиях. От Тихонова и Магомаева, когда мне было четыре, до последнего, Ханни. Интересно, их действие можно каким-нибудь образом замерить? Что было всего милее моему сердцу? Что оставляло наиболее явный след? Что бы победило: сумрачные иллюзии последних лет или ещё более глупые молодые бредни? Что бы заняло первое место по воздействию на сознание? Конечно, с учётом того, на какое время это приходилось, со сбросом естественных изменений, таких, как бо’льшая уравновешенность более позднего возраста.
— Не знаю. Хронология не имеет значения. Рафтер явился после Сенны, но его влияние несопоставимо с бразильцем, хотя, мнится мне, ты всё время пыталась доказать обратное. Теперь, когда прошло и то, и другое, Сенна оказался всё-таки выше, хоть и не добирал десяти сантиметров до твоего секс-символа. Так что и Ханни может оказаться не самым сильнодействующим. Тебе не кажется, что в глубине души ты подозреваешь нечто в этом роде, поэтому и вцепилась в своего белобрысого Свена?
— Он не белобрысый, — обиделась Джина. — Он златовласка…
— Какаска… Наверное, Марио и Филипп, раз ты из-за них даже изменила свою ориентацию.
— Да? Я тоже так думаю.
— Так и занимайся ими.
— Но я не могу! Свен влез и не вылезает обратно, а с ним — Марио, который похож на Санта Круса. И красивее не бывает. Хоть бы он на тренировке появился.
— Не вздыхай так чудовищно. Появится.
Появится, появится. Джина лежала в постели и курила. Дым от сигареты поднимался вверх и свивался в знаки вопросов, на которые по-прежнему не было ответов. Когда же он появится? Когда появится тот? Появится ли вообще? Она лежала, уставившись на замочную скважину, и любовь, которую она испытывала, превращалась в какую-то огромную силу, где и она, и Ханни становились лишь какими-то мелкими вешками, имея уже очень маленькое значение. Она чувствовала, что сама, такая незначительная и слабая, не может произвести на свет такое огромное чувство. Оно как бы существовало вне её, вне жизни и времени, вне принадлежности к чему бы то ни было, стало таким огромным мощным потоком, увлекавшим её уже помимо воли и разума. Она сходила с ума, ей казалось, что эта любовь — произведение не её, а кого-то, неизмеримо выше её стоящего, или просто существующее само по себе. И то, что она была захлёстнута этим потоком, подавляло её неизменной прелестью отдачи в чью-то власть, где её жизнь уже не имела никакого значения. Это была сила абсолютная.
ЧЁРНАЯ КОШКА В ТЁМНОЙ КОМНАТЕ, ЕСЛИ ТАМ ЕЁ НЕТ. Глава 4
На следующий день, отгуляв с матерью положенные часы и метры, Джина отправилась в больницу. Ремонт, о котором предупреждал доктор, развернулся во всей красе; вместо коридора, войдя в здание, она попала в лабиринт с вытащенным оборудованием, банками красок, сдвинутыми как попало креслами и прочими прелестями, сопутствовавшими грандиозным переменам.
— Это моя жизнь, и я не собираюсь влачить её, если она мне не нужна. Не удалось однажды — удастся во второй раз, — услышала Джина.
— Ничего не получится. Не может человек обогнуть провидение и всё равно в переходе после смерти доберёт то, что ему предназначил бог, так как высший разум потому и назван высшим, что он умнее. И сбросит на тебя ровно столько же, сколько задумал, — не стоит рассчитывать на меньшее, так как время относительно, — грустно ответствовала она, пробравшись, наконец, между ширмами и мешками с цементом к столу, за которым восседала полная женщина. Джина обернулась и… Если бы она увидела его раньше, то не договорила бы. На неё удивлённо смотрело прелестное создание, хоть и не походившее на Андреа Морини, но обворожительностью черт напоминавшее именно его. И именно ему принадлежали слова, которые должны были прозвучать в кабинете психотерапевта, но не смогли это сделать. Из обители, до которой Джина не дошла нескольких метров, нёсся весёлый говор, перемежавшийся матюканием и к психологическим выкладкам никак не относившийся, — там работали люди другой специальности, так что наставления на путь истинный от полной женщины средних лет, спокойной, значительной и равнодушной, крайне юному красавчику пришлось выслушивать в наскоро отгороженном отрезке коридора. И Джина услышала конец его возражений, который ей не предназначался.