— Это неправда, — недавнее удивление в глазах заблудшего сменилось прежней болью.
— Я тоже так думала, — и Джина развернула к мальчишескому личику левое запястье со шрамом от ножа. Она продолжала смотреть на чудное видение, хотя её слова предназначались уже женщине. — Вообще-то мне нужен психотерапевт, но если вы заняты… — Джина забыла, что кардиолог, которого она посетила с матерью, говорил о мужчине.
Выражение мальчишеских глаз снова изменилось. Теперь в них читался интерес, граничивший с уважением, и он накладывался на не до конца исчезнувшие удивление и боль.
— Он уехал и в ближайшем будущем не вернётся, поскольку взял отпуск за несколько лет, которые сидел здесь безвылазно. А я медсестра.
— Тогда извините за беспокойство.
Развернувшись, Джина кинула ещё один восхищённый взгляд на юнца, проделала обратный путь и остановилась во дворике. Только спустя некоторое время она сообразила, что держит в зубах сигарету и шарит в сумке в поиске зажигалки. Её снова остановила чужая рука. Почему, зачем?
— Зачем ты это сделала?
У него были сильно волнистые русые волосы с каштановым отливом, редко соприкасавшиеся с расчёской, такие же брови и ресницы, обрамлявшие удлинённый вырез ореховых глаз. Нежная белая кожа, нежный овал лица. Крупные черты, лишённые тех неопределённости и припухлости, которые часто сопутствуют неоперившимся юнцам и которые Джина терпеть не могла. Худощавый, он не добирал до Свена Ханнавальда нескольких сантиметров, но по сравнению с миниатюрной Джиной казался высоким.
— Хочешь сигарету?
— Давай.
Джина не любила, когда к ней обращались на «ты», но тем, кто ей нравился, позволяла многое. Мальчишке же и в голову не пришло определить в Джине почти четыре десятка лет; он смотрел на неё, как на ровесницу. Они отошли в тень, устроились на скамейке и закурили. До спортивных новостей по ARD оставалась куча времени, Джине некуда было спешить.
— Я действительно считаю, что во многих случаях самоубийство не оправдывается.
— Я не об этом. Ты же сама пошла на него — из-за чего?
— Пропила ложки серебряные краденые… Из-за любви, конечно.
Пацан рассмеялся.
— Я тоже.
— Ты?! При твоей внешности?! Ты с ума сошёл — вернее, она полная дура.
— Это не она — это он. Так что не полный дурак, а обыкновенный.
У Джины разгорелись глаза.
— Ты гей? Класс… Я никогда не была знакома ни с одним. Да если бы я была мужчиной, ни на одну женщину не посмотрела бы.
И Джина изложила парнишке и собственную ориентацию, и то, в каком возрасте она к ней пришла, и свои взгляды на самоубийство, и понятия Платона об истинной любви. Её чуть не занесло на Меровингов, крестовые походы и западноевропейскую литературу раннего средневековья, но она вовремя остановилась. Парень расцветал на глазах; Джина казалась ему прекрасной феей, поднимавшей его из пепла одним движением губ.
— Я никогда не пробовал смотреть на вещи так, как ты. Я бы рассказал тебе свою историю, но боюсь, что в моём изложении она тебя не займёт. Я и сам сейчас считаю её несовершенной.
— Нет, она интересна и прекрасна. Любое искреннее чувство — это движение души, части бога в человеке. Ты просто не подвергал его осмыслению, это естественно в твоём возрасте. Я сама в двадцать лет довольствовалась тем, что сознавала в себе любовь. Этого было достаточно. И только гораздо позже моя замкнутость и страсть к самокопанию заставили меня пропускать мою суть через призму анализа. Как правило, всё это приходит не от хорошей жизни. Я бы с удовольствием разменивалась ныне на мелочи и суету. Так что лучше живи, как бог на душу положит. Подумать об этом ты всегда успеешь.
И они разменивались на суету, болтали, курили и ели мороженое. Джина затащила свою прелестную находку в фотостудию, там ей нащёлкали кучу фотографий. Только тогда они вспомнили, что не спросили имён друг друга, и снова захохотали. Володька проводил Джину до дому, но зайти всё-таки постеснялся. Они обменялись телефонами, адресами, расцеловались и простились до завтрашнего дня. Алекс мог вешаться на Биг Бене, даже молчание ZDF не было зловещим.