— Не сказала бы, — бросила Наталья Леонидовна. — На моей памяти только Джина цитировала его. Как в оригинале, так и в переводе.
— Я так и знала, что вы увильнёте, и позаботилась о своих интересах сама, так что можете не беспокоиться.
В наступившей паузе раздался стук в дверь. Лолита возилась на кухне, собирая лёгкий ужин; дверь пошла открывать Джина. Фотоателье сработало оперативно. Джине вручили конверт с фотографиями Володьки. Отблагодарив посланного, она возвратилась к матери и показала пару снимков.
— Прелесть. Обворожителен.
— Андреа Морини в новом издании. Обворожителен — именно это мне тоже пришло в голову первым, — Джина поднялась к себе в комнату, разложила фотографии на столе, послала им воздушный поцелуй и снова спустилась.
— Джина, вы собираете коллекцию своих симпатий? — Пётр Григорьевич неизменно улыбался, когда Джина обращала на него свой взгляд.
— Точно. У меня куча фотографий и сотня видеокассет с музыкальным или спортивным оформлением.
В последнем репортаже имя Ханнавальда не прозвучало, как и его лик не появился. Джина посчитала про себя количество оставшихся этапов и нахмурилась.
— Так. Она результатом недовольна. Сейчас примется за Шекспира, — определила мать.
— О чём говорить? В нём, конечно, больше смысла, чем в Байроне, но его знаменитый монолог не выдерживает критики.
«Whether ‘tis nobler in the mind: to suffer
The slings and arrows of outrageous fortune,
Or to take arms against a sea of troubles,
And by opposing end them?»
«Что благородней духом — покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы
Иль, ополчась на море смут, сразить их
Противоборством?»
Как можно, ополчась на море смут, сразить их противоборством? Самые великие не смогли, — Джина посмотрела на мать, та поджала губы. Это было слишком: Джина всё и вся заставляла служить Ханнавальду и тащила наследие веков под его судьбу. — Самые великие не смогли, потому что не захотел бог, который решает всё. Не подгоняйте меня под фатализм. Тот, кто не смог, отродясь фаталистом не был. На протяжении сорока строк размышлять о жизни и смерти — и ни разу не вспомнить о боге. Естественно, христианство пришло на север поздно, и вся история западноевропейской литературы это доказывает, но ведь за целых два века до Шекспира уже была написана «Божественная комедия»! Данте пошёл за Вергилием и переступил черту, у которой Шекспир беспомощно остановился. Почему же Гамлет не спросил у призрака своего отца, какие сны снятся ему в том царстве, и счёл миссию привидения законченной, когда-то поведало ему имя убийцы? Если бы у Шекспира было воображение, из-под его пера могло бы выйти произведение поинте-реснее, но у него не было воображения — оно было у Данте, который создал свою комедию и насытил её образами, и по сей день потрясающими читателя.
— Комедия всё-таки более легковесна, чем трагедия, которой не было у вашего любимого Данте.
— Алекс, вы неуч. В средние века любое произведение с хорошим началом и плохим концом называлось трагедией, с плохим началом и хорошим концом — комедией. Данте начинает своё путешествие с ада и кончает в раю — отсюда и комедия. А эпитет к ней присоединили, отдав должное таланту автора. Трагедии Шекспира никто божественными не называл. В общем, итальянцы не мыслят — скорее, чувствуют и сопереживают образами (Джина уже тащила Италию через своё мироощущение), отсюда «Божественная комедия», живопись, скульптура и музыка, равных которым в мире нет. Морриконе, Вивальди, Паганини, «Fotografia», «Azzurro», «Tra te e il mare», e te ne vai con la mia storia tra le dita. Будь у Шекспира широта мысли, он бы от частных примеров перешёл к проблемам мира, как сделал это Бальзак, или, наоборот, сконцентрировал бы эти проблемы и страсть к познанию в одном лице, как сделал это Гёте. «Над миром властвует разлад, тебе ль не быть с собой в разладе?»
— Это вы про себя?
— Это про половину представительства на сеновале, — несмотря на недоумевающий взгляд Алекса, Наталья Леонидовна декодировать своё замечание не стала. Она была рада тому, что Джина оттягивается и на мимолётном видении, и на своём зубоскальстве.
— Будь у него русский менталитет, он подверг бы Гамлета психологическому анализу, поднял бы его над ординарной местью. Мама, помнишь стихотворение, которое читал Высоцкий? Это были съёмки мексиканского телевидения. Скорее всего, оно принадлежит Пастернаку. Одна эта небольшая поэма, хоть и посвящена Гамлету, создаёт его таким, перед которым меркнет всё наследие Шекспира. Будь у него вера в бога, он задался бы вопросами о противоречии бытия и сознания, о границе между свободной волей человека и произволом провидения, о прегрешении и каре, об эволюции и естественном отборе, увязанными со стремлением к равновесию. А он в самом начале монолога дистанцируется от этого, сужая его тему до страха перед неизвестным. Не решаются великие проблемы ударом ножа, и не состоит их величие в ударе шпаги, да и само величие не просматривается. Конечно, наше неведение — причина того, что бедствия так долговечны, но не неведение посмертного. Оно начинается здесь, на земле, это неведение судеб, неведение обратных связей, неведение будущего. И почему страх чего-то после смерти должен смущать нашу волю, когда это предстоит всем? Раздумье не делает нас трусами, а освобождает от ненужных действий. И если решимости природный цвет хиреет под налётом мысли бледным, то это во благо, потому что его увядание лишает нас жажды кидаться от одной крайности к другой с неправильным, быть может, пониманием того, что мы получим в итоге. А вот с концом я, пожалуй, соглашусь: