«And enterprises of great pitch and moment
With this regard their currents turn away,
And lose the name of action».
«И начинанья, взнёсшиеся мощно,
Сворачивая в сторону свой ход,
Теряют имя действия».
Три последних строчки Джина проговорила, растягивая слова и глядя перед собой. Траектория её взгляда чертила в воздухе линию, на исходе которой взнёсшиеся мощно начинания приземлялись всё ближе и ближе, покуда в этой малости не потерялись и имя, и само действие. Она разобрала ещё парочку сонетов и закончила тем, что честные люди в Европе давным-давно не любят Америку, основываясь на том, что её жители повторно выбрали президентом Буша, потому что он развязал вторую войну в Ираке, чего люди хорошие делать, конечно, не должны были. Из этого следовало, что англичане, как американская подстилка, должны котироваться ещё ниже.
Пётр и Алекс, слушая монолог Джины, развенчивавший другой, прямо-таки взмокли; они попали на чуждое их интересам поле; муж Зои плохо разбирался в английском; любовник ориентировался в Пастернаке менее чем приблизительно. Зоя, обидевшись на то, что её бесцеремонно прервали, за разговором не следила и занималась чаем. Юрия Михайловича, однако, заняли и переводы, превосходившие оригинал, и отображение следа национального характера в искусстве. Он задал Джине пару вопросов, она подсела к нему, проболтала на эту тему полчаса, со вздохом вспомнила дыханье розы алой периода февраля 2003 года, которое, к сожалению, не сохранила осада тяжкая времён, и, поднявшись с дивана, закруглилась:
— Я сегодня слишком много болтала — ещё немного, и у меня голос сядет. А вообще в английском я ценю девять слов: love is a flame that can’t be tamed.
Вечер заканчивался лёгким ужином с белым вином и определением дат ответных визитов. Путешествовать решили по кругу: к Зое с Петром, к Алексу, к Юрию Михайловичу. Всё это согласовали с работой, с уже имевшимися знакомыми, утрясли и запомнили.
Пётр, прибывший на машине, предложил Алексу с доктором отвезти их до дому, но они отказались, сославшись на тихий вечер, и отправились в противоположном направлении вместе: больше половины дороги им было по пути.
— Первый раз я встречаю такую женщину, — восхищался Юрий Михайлович.
— Не обольщайтесь, доктор. Доморощенная критика меня не трогает. К тому же в ней больше зла, чем правоты.
— Не всегда, не всегда. Кроме того, Достоевский и биатлон — как вам такое сочетание?
— Бестолковое. То ли она обойдена при рождении, то ли мается от безделья, — Алекс был раздражён. Конечно, он мог предполагать, что Джина толкала свои речи в надежде произвести впечатление, но что-то ему говорило, что это не так. Её трудно было ухватить, она была самодостаточна и не нуждалась во внимании, творив иллюзии, которые ещё более отвращали её от мирского.
Зоя ворчала на Джину, благо слушатели у неё тоже имелись:
— У меня от неё разболелась голова, — жаловалась она мужу. — Видеть человека второй раз в жизни — и обзывать его неучем. У такой воспитанной матери такая некультурная дочь. Если она и у нас устроит то же самое…
Но того же самого Джина не устроила ни у Петра с Зоей, ни у Алекса, ни у доктора по той простойпричине, что к ним не явилась.
— А почему Джина не пришла? — поинтересовался Алекс у Натальи Леонидовны.
— Фемида на работе, она занята правосудием, рвёт и мечет…
— Возникли какие-нибудь проблемы с коллекцией?
— Алекс, вы с луны свалились. Милошевич умер. Джина готова спалить половину Европы и десять Америк.
Джина действительно была охвачена таким священным гневом, что позабыла и о Ханнавальде, и о Санта Крусе, и о Володьке. Она участвовала в похоронах Милошевича, ехала с Анджело в Косово бить шиптаров поганых и резала на части того выродка, который обещался убивать сербов, когда вырастет. Карлу Дель Понте она ненавидела и с удовольствием отмечала, что по сравнению с безобразным обликом этой твари блекнут даже ужасы Медузы Горгоны.