— Не только. Иран её не любит, Ирак, Афганистан, Европа — особенно после того, как они Буша переизбрали. У Франции вообще англофобия в крови, в этом мы едины. Латинская Америка разворачивается.
— Но декларация писалась сообща, не только американцами и не так давно…
— Как и революция 1917 года, как и развал того, что она принесла, через семьдесят лет. Тоже сообща, причём теми, кому это было выгодно. Тоже с пафосом и песнопениями. Только если там восхвалялось продажное пятнистое отродье, здесь звучали совсем другие песни, — и Джина, припомнив, рассмеялась:
«По Советам мчится тройка:
Мишка, Райка, перестройка…»
Слава богу, две уже подохли… Но речь не об этом. Как можно декларировать то, что находится в ведении бога? Завтра я выйду на улицу, и меня задавит пьяный водитель. Где моё право, если предположить, что я хочу дожить до семидесяти лет?
— Он его нарушил — его и посадят в тюрьму.
— Не в тюрьму, а отправят на поселение. Он там пробудет год и вернётся. Но моё право этим-то не восстановится! Человек имеет право жить там, где хочет? Те дети в Африке, по которым ползают мухи и которым воды недостаёт, — они, может, хотят жить во Франции или в Германии — всё равно где, только бы поближе к фонтану или водопроводному крану. Кто им это предоставит? Выпрут из Европы, если они причалят к ней в лодке, или отказ пришлют, если оформят документы. Хотя, скорее всего, им не хватит ни образования, ни денег, если они захотят это сделать.
— Европа и так наводнена эмигрантами.
— Правильно, лишние её не нужны. Я тоже не пущу в свой дом беспризорников. Свои интересы прежде всего. И право их соблюдать остаётся за силой. Если бог это позволит, потому что он сила высшая. Собор же эти липовые права и свободы как бы признаёт, но ставит впереди их свободу выбора. Человек волен выбрать позитив, обернуться к добру и, следовательно, к богу в себе. Если он выбирает негатив, то оборачивается ко злу и дьяволу. Но церковь почитает бога, поэтому одобряет одну свободу и дискредитирует другую. Свобода не должна раскрепощать грех, её реализация не должна высвобождать грех.
— Вы с этим согласны?
— Да. Если я хочу облить вас серной кислотой, лучше всё же банку с нею от меня спрятать. Убирай потом квартиру и оплачивай ваше лечение. Возни много. Конечно, всё это спорно. Отыскать ещё две свободы и сразу ограничить половину. Определить волю и не озаботиться её величиной и границей между нею и произволом бога.
— А вы озаботились?
— Конечно.
— И определили и величину, и границу?
— Примерно. Свободная воля человека ничтожна перед властью провидения. Отсюда следует, что граница пролегает вблизи человека.
— А, так вы об этом вещали, критикуя начало монолога Шекспира?
— Ага. У меня подход свыше…
— В вас говорит ненависть к людям, — вмешалась Зоя, чертовски взвинченная пламенным взором мужа. — Вы и пытаетесь доказать их ничтожность.
— Евангелие от Матфея — вот что во мне говорит. Когда оскорблённые пожелали отомстить обидчику, бог отсоветовал им делать это. Не вас обидели, а меня в вашем лице, потому что я в каждом человеке. Мне отмщение и аз воздам. Вы, конечно, можете не соглашаться ни с Матфеем, ни с Толстым, который поставил эти слова эпиграфом к «Анне Карениной», — проявляйте свою свободную волю, только вряд ли она далеко распространится… Но это частности. Глобальное заключается в следующем: когда Россия будет тратить на оборону полтриллиона долларов в год, как США, мы объявим, что их декларация устарела, предъявим свою, для пущей важности нарисуем на своих знамёнах образ Христа, сожжём Албанию и зачистим Косово от мерзостных шиптаров.
— Потом?
— Польшу разделим между Россией и Германией, прибалтам заткнём рот… В общем, много дел.
Джина окидывала беглым взором будущее хозяйство. В наступившей паузе раздалось мяуканье мобильника.
— Ну вот, — огорчённо вздохнул Пётр Григорьевич, переговорив по телефону. — Вот что значит ненормированный рабочий день. К моему большому сожалению я должен удалиться. Зоя, до которого часа ты намерена оставаться?
— Не беспокойтесь, Пётр Григорьевич, — подала голос Джина. — Зачем вам гонять машину туда-сюда? Зою проводит Алекс. Заодно и в любви признается, если вы не возражаете.
— Не возражаю. В последнее время я уделяю ей так мало внимания со своей работой…
Пётр исчез за входной дверью, бросив прощальный взгляд на крохотную туфельку Джины, под «Se adesso te ne vai» Массимо Ди Катальдо, появившегося на экране весьма и весьма по смыслу.