Джина расцветала на глазах. Прелесть собственного плутовства и тысячи крошечных лун на концах ресниц Роке в обрамлении «Quanto tempo e ancora» и полёта ангела позлатили её облик воспоминаниями о былом блаженстве. Она встала, грациозно изогнулась и включила телевизор.
— I wish I had an angel tonight — всё сходится.
— Forse me’glio, cosi’ non lo vedrai*, — полуутверждением откликнулась мать.
------------------------------
* Намеренное искажение текста. В оригинале: «Forse me’glio, cosi’ non mi vedrai».
------------------------------
— Alla tv? А любовь женщины к мужчине должна быть безответной ещё и потому, что женщина — существо слабое, низкое, большей частью глупое и бездарное. Мужчину чувство к женщине унизит. Так что я не полностью отрицаю взаимность, в отношениях мужчины к мужчине я её признаю.
— Замечательно. Вы наговорили высокопарных фраз — и поощряете извращенческие чувства.
Джина, хоть и снова села, посмотрела на Зою свысока.
— Вы не можете быть умнее Платона, потому что не смогли бы доказать существование бога ещё о появления христианства. И не можете лучше его разбираться в любви, потому что высокая, духовная любовь зовётся не зоиной, а платонической, а Платон именно отношения между мужчинами считал самыми сильными, чистыми и искренними.
— Это частное…
— Было бы, если бы всё большее число людей этой частности не следовало бы.
Мама и дочка распрощались с гостями, как и прежде, тепло и дружески и о посетителях не судачили. Алекс же, провожая Зою, недовольно хмурился. Джина была чересчур своенравна, элементарное обольщение и обычный соблазн здесь не пройдут. Отмщение ценительнице Платона за её взгляд откладывалось на неопределённый срок.
— Да не беспокойся зря, не подозревает она, ляпнула сдуру. Твой Пётр от неё и не такое слышал. Ты же видела реакцию: и Джина улыбалась, и он смеялся.
— Ты думаешь? Возможно… А как она тебе при более близком знакомстве?
— Грудь мала, хоть и пропорциональна телу. Стройность при сопутствующей худощавости не мой профиль. Шея, руки и ступни определённо красивы. Ноги, наверное, сомнительны: она не вылезает из брюк и макси. Волосы превосходны, глазам следовало быть побольше. Выглядит молодо, иногда даже очень. Губы, фигура… В общем, можно отнести к лучшей половине слабой половины.
— А начинка?
— Вымыслы, бред, фантазии. Ум, эрудиция, образование имеются, но идеи граничат с дурдомом. Правда, я допускаю, что кому-то это может приглянуться — пусть тогда и занимается её переориентацией.
— Это очевидно. Я спрашивала о характере. Некоторые любят изображать необъезженную лошадь, завлекая скучающих мнимой трудностью дела.
— Я бы не сказал. По-моему, она на самом деле с приветом. Оставим это. Ты не возражаешь против встреч в гостинице?
ЧЁРНАЯ КОШКА В ТЁМНОЙ КОМНАТЕ, ЕСЛИ ТАМ ЕЁ НЕТ. Глава 6
А Джина, пожелав матери спокойной ночи, принялась ходить по своей комнате в перерывах между перекурами. Она говорила правду, она не лгала, но она сказала не всё, далеко не всё. Она ощущала это стремление, не то что ощущала — ясно видела этот вектор, направленный на северо-запад, но её любовь была больше, чем это стремление. Она представляла себя спутником, планетой, вращавшейся вокруг солнца, не то что представляла — ясно видела этот холодный кусочек в его кружении около пламеневшего шара, но в её любви было больше покорности и самозабвения. Образы на этом кончались, а её любовь этим не исчерпывалась. Она добавляла настроения, бередившие душу, — и тревога, тоска, боль, неразделённость разворачивались знакомыми песнями, рождали новые видения. «Pugno di sa’bbia». Простить тебя — какой вкус у этого прощения? И не было весны вместе с тобой. Тогда, в 2004. И без тебя её уже не будет. Она не то что чувствовала — ясно осязала горсть песка в руке и всё более сближавшиеся пальцы, потому что песок струился con la mia storia tra le dita. Этим песком была её жизнь, это к нему он стремился, опустошая её. Ханнавальд вытягивал на себя её суть, её сердцевину, её чувства, её настроения, её личность. Она не уясняла, не понимала этого, так как думать не могла и не хотела, прежде всего предававшись чувствам. А, может быть, ей страшно было увести глаза за умом и увидеть плаху и стоявшего рядом драгоценного возлюбленного с топором в руке. Он был явлен богом миру, чтобы творить и завораживать даром и красотой. Попутно провидение снабдило его полномочиями палача и указало на жертву. Когда основная миссия была завершена, он начал так же походя, как предполагал и высший произвол, точить топор. Зачем же он этим занимался? Для равновесия. Делал кому-то хорошо — сделай кому-то плохо. Для другого равновесия. Джина растягивала на устах его имя, тянула его губы к губам Марио, его жизнь — к другой судьбе. Она вложила в его сердце безграничную любовь, выбросив из него составляющие, о которых не могла знать. И Свен, не ведая о ней, стал безжалостно выскабливать её суть и, не видя приложения тому, что взял, разбрасывал или выметал за ненадобностью эту сорную кучу. Не уяснённое Джиной сознание пустоты уже и без своего определения делало чёрное дело. Центр фантазий всё больше смещался от Марио к Свену; Джина кидалась то в медитации, то к поискам литературы, то к вызову духов в надежде познать чужое и сравнить со своим. Но попытки проваливались одна за другой, Джина по-прежнему ничего не знала, этот дефицит информации, увеличенный молчанием телевизора, накладывался на первоначальную неосведомлённость о Свене, в жизни которого она была столь же безвестной, сколь и несуществовавшей. Это неведение в квадрате, в кубе должно было привести к чудовищным результатам. Сердце чуяло неладное, предчувствия вещали о недобром, а Джина в преобладании эмоций над разумом бродила с пультом от ARD к «Vh 1», от ZDF к «Radio Italia TV», отмахивавшись и от бессмысленности плутаний, и от отсутствия ясности, и от сердца, и от предчувствий, и от начавшейся экзекуции. Единственным, что она знала, была необходимость сделать что-то. Что же? Бог сам наткнёт её на это, если захочет. Неисповедимы пути Господа. И Ханнавальда.