Джина не была непроходимой тупицей и знала, что её письмо бесполезно и никчемно. Она подозревала и то, что её письмо нагло, но Горан сам по натуре своей был нахал и должен был быть снисходительным к людям и посланиям своего сорта, собственная наглость Джину не волновала. Письмо было бесполезно и никчемно. Ханни мог прекрасно продолжать комментировать соревнования, если бы хотел. Немецкие каналы, насыщенные рекламой, могли преспокойно запустить желанную передачу, тем более, что ведущий в раскрутке не нуждался, — для этого не требовались чьи-либо подсказки. Кинокомпании могли с удовольствием, не прибегнув к чужим советам, предложить Свену сниматься в фильмах. И Джина с тоской вспоминала, как Бубка устраивал передачи, вращавшиеся вокруг прыжков с шестом, на Украине, как российские телевизионные каналы передавали программы, освещавшие художественную гимнастику и фигурное катание не только в спортивном ракурсе, как один немецкий слаломист, закончив профессиональные выступления, весело расхаживал с гитарой под объективами, как одна француженка, тоже слаломистка, ещё не уйдя из спорта, уже была приглашена на съёмки… Письмо было бесполезно и никчемно. Возможно, что Ханни пребывает в растерянности и не контактен. Джина не забыла, как он, комментируя подготовку к прыжкам, посторонился от товарища по команде, проходившего за его спиной, и тот не хлопнул его приятельски по плечу, и Свен не обернулся, не улыбнулся и не подарил его тёплым взглядом — только ступил вперёд, освобождая проход. Всё равно, слишком многое должно было лечь в один ряд, если Ханни не задумывался о продолжении. Письмо должно было быть передано; Горан должен был его прочитать и им заинтересоваться; он должен был связаться со Свеном; тот тоже должен был проявить свой интерес; ARD, ZDF, RTL, DW или VOX должны были выкроить время в эфире и претворить фантазии Джины в действительность, столь ненавидимую ею за нынешнюю пустоту. Все эти условия легко складывались и нанизывались одно на другое в воображении, но реальность… Джина знала о том, что, будь провидение милостиво, оно бы попросту не изгнало Ханни из спорта, и для неё самой не было бы никакой надобности болтаться в помрачённом рассудке, изыскивая невероятное. Но, коль скоро власть божья водворила такой порядок, с ним приходилось только мириться, а не покушаться на промысел всевышнего. Зачем же она это делала? Чтобы избавиться от чувства несвершённого долга. Чтобы вложить свою лепту во всеобщее обожание и благодарную память. Чтобы дать понять, что он востребован и ныне. Но правильнее всего было бы предположить, что, предвидя нескончаемую череду спортивных выпусков, в которых ни его имя, ни его облик так и не мелькнут, Джина снова попросту бежала в иллюзию, лишь чуть изменив дорогу, и пыталась быстрее дожить до начала летней сессии. Что случится, если он не появится и тогда, Джина не загадывала, — думать об этом было слишком страшно, но такой вопрос вставал — следовательно, Джина убегала ещё и от него в дебри своих виртуальных выходок.