«На следующий день, проснувшись поначалу к трём, Джина после брошенного на будильник взгляда облегчённо вздохнула, уразумев, что на этот раз ей удалось-таки поспать девять часов кряду. Она зарыла голову в подушку и довела девять до десяти. Все радости дня на этом и закончились, потому что после наскоро пробормотанной молитвы и физкультминутки дневной журнал по ARD продлил инфовакуум ещё на один выпуск. Выключив телевизор, Джина пошла в кухню, пытаясь хоть немного разобраться в том, что изменилось за последние сутки в её сознании и куда последнее её забросит нынче. «В душе капитана Блада царил ад», — удовлетворённо констатировала она, кидаясь в постель, теперь уже с сигаретой в зубах и с чашкой чая, принесённой из кухни и поставленной на столик в ожидании последней затяжки.
Свободная воля человека, по крайней мере, её личная свобода, думала Джина, сравнима разве лишь со свободой щепки, брошенной в горный поток. Можно предположить, что у щепки есть ручки и ножки, даже можно предположить, что она неплохо плавает, но что из этого следует? Только то, что несчастная щепка может изменить своё положение в речке, сместившись на два сантиметра вправо или на три сантиметра влево. Только то, что, гребя изо всех сил против течения, она может отдалить приближение водопада на несколько десятых секунды. Это не меняет ни участь речки, ни участь щепки. Образ деревяшки, брошенной в протекавшую в неведомых горах (Оберстдорф, ядовито пришло на ум) речку, оказался более привлекательным и более точным, чем человек, бредущий в кольце из двух высоченных каменных стен. Но метафора занимала Джину недолго. Хуже всего было то, что она никак не могла связать воедино обрывки мыслей, метавшихся в голове. Надо было что-то делать или хотя бы попытаться прийти к какому-то выводу, получив вместо ответа или молчания унижавший её отказ. Можно было обзавестись другим e-mail’ом и повторить попытку, но ведь не было никакого обоснования для того, чтобы, отказавшись вскрыть конверт с одним незнакомым адресом отправителя, тот же самый человек, заведомо недоверчивый, будет вскрывать другой конверт, пусть и с другим, но таким же незнакомым названием. Значит, это название должно располагать к открытию или вызывать доверие. Но вряд ли чувства, эмоции и интуиция были в повседневном наборе Горана. Это ведь её, Джины, прерогатива, её зацикленность, её несчастье. Расположить Горана, если он вообще не располагается. Решить уравнение и получить в ответе пустое множество. «Ты должна была написать «решений нет — пустое множество», а одно «пустое множество» — неправильный ответ», — вспомнила Джина математичку, комментировавшую её экзаменационную работу. Телевизор, молчание, сигарета, затяжка, метафора, воззвание к действию, e-mail, придумать, доверие, чувства, экзамен. Мысли продолжали метаться, перемежавшись с образами. Вакуум, выдернутый штепсель, окурок, чашка, щепка, клавиатура, белый листок в руках учительницы. Но из этого спаривания ничего не выходило. Новый адрес, зачем, пыталась разуверить себя Джина, ведь она уже два раза осеклась, её уже дважды отвели обратно, это рука бога. Скорее, это рука Иванишевича, тут же возражала она, именно он не открыл письмо. А если он не захотел сделать это, то тем более не захочет в угоду какому-то анониму связываться с человеком, о котором имеет весьма смутное представление, во имя таких же туманных аналогий с днём рождения и маловразумительных контуров рекламных и прочих акций. Но ведь что-то конкретное есть, причём положительное: ведь его e-mail существует, не изменён, в отличие от её, который по непонятным причинам сгорел в чаду активности интернета. Ведь один раз, когда её отослали обратно, не передав послание, Джину отвела рука какого-то дурака, подрабатывавшего в клубе, а теперь то же самое действие повторено в Хорватии, да ещё с пояснениями, да ещё рукой самого Горана. Так в полной неразберихе рассуждений, опровергаемых постоянными «но», подошло время новостей спорта по ZDF, вернее, их очередного отсутствия. Джина рассеянно пробегала пультом по каналам, боявшись опять остаться наедине со своими грустями, пока не осталась с французским «Music Hits». Дали название предстоявшей песни. «Baila». Джина потянулась за кассетой и напрасно: то была испанская версия с немного изменённым видеоклипом. Она отмотала плёнку на несколько минут назад и поставила воспроизведение, захватив конец песни Берсани, за ней шла «Solo lei mi da» «Sugarfree». Громкость прибавлена. На экране усталое животное, ведомое опытной дрессировщицей, танцевало под её команды за крохи еды, чтобы на ночь снова оказаться запертым в клетке. От песни сжималось сердце и глаза наполнялись слезами. Разве она не такая же, как это несчастное животное? Разве судьба не сделала её таким же спутником человека, жившего под аплодисменты восторженных зрителей? Разве не питалась она подаянием, брошенным его рукой и записанным ею на видео? Разве не вставала в любое время дня и ночи, чтобы следовать за своим повелителем? Да, не она зарабатывала ему на хлеб, но существовал-то он благодаря миллионам таких же, как она, и разве слёзы её любви не были достаточно высокой ценой, превосходившей призовой фонд? Бессловесное создание в клипе обманывало свою повелительницу и убегало от неё, воспользовавшись минутой её слабости и оставив её в клетке и в слезах вместо себя. Реальность же Джины была грустнее: она, убегая от своего повелителя и думая, что обретает свободу, попадала в зависимость к очередному, пока последний не поработил её окончательно. Она не роптала, она и поныне не поменяет свою последнюю клетку, ей радостно умереть такой же влюблённой (или ещё более влюблённой) в драгоценного Ханни, жизнь же без любви к нему представлялась пустыней, одна мысль о которой наводила глухую безысходную тоску. Она была бессловесной тварью. Она осмелилась заговорить (и не для личной выгоды, а чтобы продлить его жизнь в огнях рампы и по-прежнему любоваться своим кумиром). Может, это всё-таки и есть личная выгода? Ведь если я надеялась, думала Джина, на претворение своих замыслов в жизнь, то предстоящее в таком случае пожирание глазами прекрасного лика, снова выходящего в эфир, не есть ли корысть? Нет, сопротивлялась она. Он выступает, я смотрю. Это не корысть. Это элементарная прямая и обратная связь, которая мне нравится, и я такое же необходимое лицо, только по ту сторону экрана, точнее, эту. Она осмелилась заговорить. Но её не захотели слушать и отослали обратно, и отсекли то, что могло бы быть умно и интересно. Джина вспомнила свои последние разговоры с Галей, когда та после просмотра одного телесериала, посвящённого Есенину, загорелась страстью, вспыхнувшей в два дня чуть ли не до луны. Она поглощала все жизнеописания, которые могла найти, перечитывала стихи, радуясь тому, что могла найти нечто, ранее почему-то ускользнувшее от неё или просто оказавшееся вне поля её зрения, даже добывала где-то портреты, и её гордость от их приобретения была прямо пропорциональна длине и ширине картона. Галя заигралась до того, что у неё дома не осталось ни одной чистой чашки и ни одной вымытой тарелки. А слушать обо всём этом было не очень-то и интересно. Джина неплохо относилась к Есенину, но тянувшиеся по два часа пересказы очередных серий, фамилии биографов и особенно неумеренные восторги надоели ей так, что её небольшая симпатия превратилась в довольно определённую неприязнь. Джина со своим аналитическим умом нашла в Есенине гораздо больше недостатков, чем Галя — достоинств, прекрасно сознавая, что бедный Есенин сам по себе ни в чём не виноват. Это единственно и умеряло её антипатию.