Слава богу, хоть одна идея оформилась окончательно.
С песней дело обстояло хуже. Она была красива сама по себе и действовала не на разум, а напрямую, на душу. Сюжет клипа усиливал впечатление, причём воздействие становилось настолько велико, что при воспоминании лишь одной строчки в глазах вставали несколько последних лет жизни, бесплодное ожидание, улетевшие надежды, четвёртое августа, когда на экране всё уже было решено без возврата, осунувшееся лицо спустя шесть дней на том же экране, бесконечные сигареты и потоки слёз по другую его сторону. Джину преследовали странные ощущения: ей часто казалось, что её жизни целыми фрагментами, по несколько месяцев, просто-напросто не существовало. Целые огромные куски существования выкидывались из памяти, потому что не соединялись с тем, что происходило в параллельном мире, во Фрайбурге и в радиусе действия её бога. Она не могла положить руку на пульс того, что было для неё самым драгоценным и существенным, она не могла почувствовать биение тока в сосудах, всё же остальное было второстепенно и поэтому не вспоминалось, не оставляло по себе сколько-нибудь важных впечатлений. А шёл такому образу жизни уже третий год. И потому при одном только повторении про себя «Solo lei mi da» на сердце обрушивалось понимание того, что оно не выйдет больше из этого круга, да и в него больше никто не войдёт. 30 января, ночь с понедельника на вторник. Это стало концом. «Solo lei mi ha» — и вот так же, по здоровым кускам, по несколько месяцев или целыми сезонами, выпадет из памяти то, что ещё предстоит как-то прожить. И это постоянство пустоты и убогости, прошедшего и настоящего, тоски и безысходности, невозможности жить так и ещё большей невозможности изменить что-либо делало Джину такой беззащитной. Складывалось впечатление, что она стоит в одной рубашке под градом камней, и это почему-то важно и коротко кто-то когда-то назвал судьбой или провидением. Она была так беззащитна, что её несчастную спину должны были защитить другие плечи, хотя бы воображаемые. Фантазия сработала. То был Ханни, а, возможно, и Марио, но что они должны были делать в компании с таким убогим и жалким созданием, как она, понять было решительно невозможно. Она подставила вместо себя Марио, и картина ожила: плечи разворачивались, пальцы переплетались, взгляды пересекались, отводились и снова притягивались. Сюжет развивался. Игра победила мерзкую реальность и успокоила мятущийся ум и измученную душу. Песня из невыносимо грустного попрёка превратилась в произведение искусства. Это тоже было разрешено. Джина понемногу успокаивалась и тянулась к пачке за очередной сигаретой. Что же ещё ей оставалось? Ах да, это Галя со своим Есениным. Не она одна и не она первая убегает в мечту от постылой жизни, и потом уже трудно разобраться, то ли иллюзия была так прекрасна, то ли реальность так отвратительна. Скорее всего, первое. Мало ли по миру бродит недовольных! Хотя возможны и такие варианты, когда человек ещё не опустошён окончательно, и жизнь не так убога, но всё равно — запал. У неё у самой так часто бывало подобное! Но, когда линия жизни определена и не особенно привлекательна, с бо’льшим желанием отдаёшься фантазии. Чем выше твоя духовная организация, тем сложнее и запутаннее будут сюжеты, населяющие твоё воображение, и они, в свою очередь, уже сами будут привязывать тебя всё сильнее и сильнее к себе, и ты будешь всё с большей и большей готовностью покоряться тому в себе, что намного интереснее содержимого холодильника или шифоньера. Они могут командовать тобой и определять твоё настроение, они будут разогревать твою кровь и заполнять твою голову, они будут делать с тобой что угодно, когда импульсы твоего мозга сообщили им такое ускорение, которое сделало их неуправляемыми. Ты будешь плыть в этом море, и оно будет качать тебя в своих объятиях, чтобы, отошедшая от рутины, ты сама творила себе свой мир. Чем дольше ты будешь вовлечена в эту игру, тем больше удовольствий ты будешь находить в возможности кроить воображаемые судьбы по тем меркам, которые для тебя всего очаровательнее, и вести их по таким зигзагам, которые для тебя всего желаннее. Это взаимодействие рассудка и его детища — наслаждение высшего порядка и, кроме того, преобладание духовного начала над материальным, земным в человеке, думала Джина, стряхивая пепел и вспоминая Достоевского и Роллана. Бег от реалий или бег в мечту? Уход от или прибытие в? Здесь немного того и немного этого, но не в соотношении соль, потому что главное, что выводится, главное, что отсюда выводится (сигарета была уже выкурена, и Джина лежала, задрав голову к потолку, пытавшись сообразить, что отсюда выводится), главное, что отсюда выводится, — это доказательство первичности сознания по отношению к бытию. И поэтому такие, как Джина, такие, как Галя, и сотни прочих (здорово всё-таки, когда попадаешь в одну компанию с Достоевским) не исковерканные судьбы, а процесс обретения истины. Да здравствует идеализм! Джина вздохнула чуть свободнее, но доведение хоть части своих мыслей до конца не могло её особенно обрадовать, потому что общий фон, на котором это происходило, фон событий вчерашнего дня, оставался отрицательным и без всякой возможности динамики в позитив. Внизу, на первом этаже, послышались голоса вошедших, гости собирались к вечеру на очередное чаепитие. Джина наложила небольшой макияж, переоделась и спустилась в ставший уже привычным кружок. «Не отвлекусь — хоть чаю выпью», — подумала она, переврав старый анекдот.