ЧЁРНАЯ КОШКА В ТЁМНОЙ КОМНАТЕ, ЕСЛИ ТАМ ЕЁ НЕТ. Глава 7
Перездоровавшись со всеми, Джина устроилась в своём любимом кресле перед включённым телевизором. Чем была её душа в декабре? Тогда в ней тоже витали обрывки мыслей, но каких! Они цвели, усыпали лепестками волшебных оттенков узкую дорожку в её квартире, по которой она ходила, не в силах успокоиться. Спирали разгорались фейерверками, и она мчалась по ним, желая только одного: чтобы это не кончилось никогда. Звёзды падали ей в ладони и отражались в очумелых от восторга глазах, а близ видео лежала кассета, подтверждая: да! да! да!!! А теперь? Она снова мчится по этим спиралям, только обратно, к их центру, а в центре — могильный крест, чёрный и покосившийся, ждущий только одного: когда же он сгниёт до конца и упадёт в это гнилое болото с ядовитыми испарениями, такое гиблое, что даже птицы над ним не летают, и только с глухим всплеском вздымается и опадает трясина, словно дышит в глубинах мерзкое отвратительное чудище, не желая подняться наверх, к тяжёлым тёмным тучам, которые несутся над этой стонущей от холодного ветра отравой, разрываясь в клочья. Клочья. Клочки. Куски. Обрывки. Снова обрывки. Нет выхода. Всё разлетается в прах. Прах. Крах. Провал. Action: failed. Могила. Крест. Неужели она доэкспериментировалась со своей и его энергетиками до того, что перекачка действительно сработала? После конца декабря ничего хорошего не было, и даже тот эпизод от 30 января Джину не обрадовал (не с самого начала, конечно, а по зрелом размышлении: намёк на кино и причёска, над которой трудилась рука профессионала, ничего хорошего не предвещали — так и оказалось). Клочья и обрывки. Джина чувствовала, что сейчас разрыдается. Она хотела было подняться и удалиться в свою комнату, приплетя на ходу какое-нибудь враньё, могущее более или менее удачно сойти за причину. Ей было не до обоснований. Ей было плевать на пытливый взгляд Алекса, уже разобравшегося, что не всё у неё ладно, а, точнее, всё неладно, и готовившего атаку, чтобы добить её окончательно. Однако Джина медлила. Невозможно. Она же не полная дура. Должен быть какой-то выход. Хотя бы на время. И выход нашёлся: не думать. Пока не думать, сегодня не думать. Всё равно, увещала себя она, я сейчас в полном разброде, всё равно ничего не соображаю, и ничего хорошего из этого мрака не проглянет. Надо опомниться, как-то отойти, не думать. Я подумаю об этом завтра. Всё равно сейчас я ничего не могу. Это просто плохой день. Завтра. Надо как-то протянуть, пока настроение не изменится. Не может же это тянуться вечно. Я подумаю об этом потом».
Вот что написала Джина в последовавшие после изгнания дни и важно назвала эту главку «День после». И, хоть на второй после возвращённого послания день случилось одно событие, заставившее её по-другому взглянуть на отсылку, автору пришлось отступить от хронологии, привести напечатанные ею страницы одним куском, и вот почему: Джина записывала свои ощущения небольшими отрывками, отвлекавшись то на беготню к Володьке, то на посещение гостей, то на телевизор, то на курение, то на нарды, словом, вела свой обычный рассеянный образ жизни. И в то же время машинка, поставленная ею на стол, временно измельчила основную составляющую её сути. Возможно, бог повелел ей сделать это, предвидя последовавшее через четыре месяца, и отвёл её в августе от грани безумия, когда она так легко могла быть переступлена. Ни автору, ни Джине неизвестно, почему провидение решило продлить её дни…