Джина не хотела не любить Ханни. Но то, на что он обрёк её, уйдя с экрана и бродя по неведомым ей тропам совсем неизвестной ей жизни, подвигло её на столь же неведомые ему дороги. Мысли о написании книги и планы, с этим связанные, рассеивали её сознание, прежде ориентированное практически полностью на фантазии о нём. Они расходились всё дальше друг от друга. Она думала о книге и с ужасом понимала, что это выдавливает по каплям чувство, которое она питала к нему. Она не принадлежала ему всецело и с каждым мигом принадлежала ему всё меньше и меньше. И самое отвратительное заключалось в том, что он, сам того не ведая, лишал себя своей самой преданной поклонницы, лишал себя лавины любви, низвергавшейся на него ранее, обрывая ту энергию обратной связи, которая (она по-прежнему верила в это) сообщала ему какой-то позитив, несла ему что-то положительное и додавала ему то, что было отнято так трагически завершившимся retirement. Ей казалось, что они оба истаивают, как свечи, сами по себе, стоя на заведомо ложных дорогах, бродя по заведомо бесцельным путям. Её оскорбляло всё…
Но из этого понятия возникало и следствие, точнее, предыстория. Ведь если, отдававшись чемуто конкретному, тому, что в общем можно было окрестить «созиданием», человек поневоле поворачивался спиной к области нежных чувств и фантазий, то он рождал в других влечение к себе, то есть создавал предпосылки для появления этих чувств своей работой, своим талантом, своей жизненной позицией. Он брал высоту за высотой, позабыв обо всём, отказавшись от всего, ограничив себя во всём, но именно это и рождало в других очарование, влюблённость. Лишь только начав писать, Джина тут же, в первую же ночь, не смогла отдаться игре воображения, потому что её преследовали мысли о том, как перенести часть этой игры на бумагу, обернув её в слова и фразы. Либо она творила, либо она мечтала — соединить же всё это было невозможно. Она представляла себе его, десятилетиями опустошавшего свою личность, своё «я», принёсшего в жертву свою духовную основу ради ощущения того, что тебя обожают миллионы, что ты будишь в них эти самые нежные чувства и фантазии. Может быть, продолжала думать она, среди женщин так мало великих, потому что они, осуждённые любить прежде всего платонически, не желают создавать, предпочитая очаровываться. Творить что-то было скучно, делала она вывод, перебирая разгул страстей, скачку идей, смену декораций и позиций, хитроумные и эффектные повороты, в которые бросала своих героев. Кем же ты был, Ханни: героем или заложником, жрецом или жертвой, истуканом или богом? А, может быть, и тем, и этим, и всего этого было в тебе поровну? Ведь она главной определяющей силой считала стремление к равновесию…
Либо ты реализуешь себя личностью, либо — спутником. Выбирай. Но свобода человека — это свобода бредущего в коридоре, и свободы в этом коридоре ровно столько, сколько у человека незнания того, что стены непробиваемы. Следовательно, свобода равна дефициту информации, а он — причина создания легенды. Что же получается? Легенды Джины — создания её собственной глупости и ограниченности, её неведение, незнание, и в то же время они — её свобода? Не могла Джина в апреле переместиться на несколько месяцев вперёд, чтобы понять, какой благодатью было неведение, и право было время, лелеявшее весной её мечты. Только время и бог знали, как мало оставалось им до плахи…
Но это было после. На второй же день после гордо унесённой из интернет-клуба головы Джина вызвала Лёню, потому что «PlayList Italia», переименованный в «Radio Italia TV», менял свою частоту. О настройке цифрового тюнера на новые частоты у Джины было примерно такое же понятие, как и о компьютерах.
— Вы разбираетесь в интернете? — спросила Джина у Лёни, когда работа была закончена.
— Немного.
— Тогда не подскажете, — и Джина показала переписанные ею собственноручно, так как принтера в клубе не было, слова, сопровождавшие отказ, — почему моё письмо отправили обратно? Это не может быть связано с цензурой или с какими-то техническими неувязками?
— Нет. Скорее всего, увидели незнакомый адрес отправителя и, побоявшись, что с письмом в компьютер может быть внесён вирус, отправили назад.
— А, вот что. Так точно дело не в цензуре и технике?
— Нет, нет. Просто перестраховались.
Лёня ушёл, Джина задумалась и припомнила, что не указала в начале тему. Ну как Горан не подумал о том, что адрес «july911» не может содержать в себе никакого злого умысла! Ведь именно 9 июля 2001 года он выиграл Уимблдон! (Две единицы Джина добавила просто потому, что адрес должен был включать в себя не менее шести знаков, девятка с двумя единичками образовывала дату рождения Свена, а, прочитанная наоборот, как это принято к западу от России, становилась 11 сентября — Днём Гнева Божьего. Джина любила Свена ещё и за то, что он умудрился родиться в такой многозначительный день.) Была ли у Горана плохая память, являлся ли он, как Высоцкий, неприверженцем фатальных дат и цифр, распечатывали ли его почту по его указанию другие люди — эти вопросы Джину уже не занимали. Она посчитала, что бог вернул ей письмо за её лукавство и попытку взваливания своих забот на чужие плечи. Горану она уже писать не будет.