РАЗЛОМ. Глава 2
Странное раздвоение сознания продолжалось. Он тащил её из ванной и стоял перед ней на коленях, держа её голову на своих пальцах. «Что с тобой?» — «Наверное, я люблю тебя, и мне больно. Как Санта Крус?» — «Поправляется. Скоро приступит к тренировкам». Но не скоро Санта Крус приступил к тренировкам, и долгие месяцы прошли, прежде чем он снова появился на экране… И не к Санта Крусу ты бежал с последнего в своей жизни репортажа… И не для него, и не для меня ты стремился вернуться. Ни для тебя, ни для меня не было свершения. И вообще ничего не было. И не летала я в заоблачных высотах, сливавшись с тобой в одно целое. И не сияли звёзды — только моя чешуя блестела на солнце, чтобы скорее высохнуть и погаснуть навеки. Самообман и ложь, мне лишь казалось, что это было, что ты был, что я была тобой и с тобой. Рыба на песке. Билась на песке, взметая его своей агонией, и чудилось мне, что это звёзды блещут в небе, приветствуя тебя: ведь только вчера ты стоял там, одарив меня сегодня двумя драгоценными сюжетами, более дорогими, чем комментарий в «live», на который я рассчитывала. Ты не вернулся туда после 17 декабря, и не сбылось то, о чём говорил, потому что не говорил ты, а я думала, что говорил, и не думала я, а обманывалась. Как и во всём, как и всегда. Не взлетай, Джина, в гордыне своей к чужим высотам: более великие падали со своих, чтобы уже никогда не подняться…
Vll. Ревность. Джина не любила мужчин, не любила женщин, вообще — людей. Особенно она не любила детей, являвшихся по возрасту людьми, которым предстояло жить ещё долго… И дом, и семья, и дети были для неё чуждыми понятиями. Привязанной к своей комнате, более точно — к своей постели, она была лишь номинально. В душе своей она оставалась солдатом, бродягой, разбойницей, пираткой. Развозить гуманитарные конвои под бомбёжками НАТО, стрелять по американцам в Ираке, заниматься любовью и войной — вот что было для неё смыслом жизни. Осуждённая и полом, и здоровьем на невозможность этого, она творила в своём воображении то, чего ей недоставало в жизни. Кастрюльки, пелёнки и веник в её обиход не входили. Выйти замуж, родить ребёнка было для неё так же дико, как поклоняться звёздно-полосатому флагу, гулять по Албании или сделать своим любимчиком какого-нибудь Робби Вильямса с его помоечной чавкой. На девять месяцев отказавшись от курения, вынашивать в своём чреве от того, кто был ей в лучшем случае безразличен, нечто, что своим писком надолго отравит её и так безрадостное существование, было отвратительно. Тем более отвратительнее, чем прекраснее были её любимчики, чем несчастнее был Ханни, чем более она на нём зацикливалась. Если уж она могла пойти на грандиозные жертвы и, поменяв свой образ жизни, ориентацию, убеждения, родить, то только от одного человека. От него. От Ханни.
Легкомысленная по натуре, Джина не была ревнива. Она спокойно взирала на девчонок Горана и даже устраивала нечто вроде конкурса красоты. Та в Катаре в 2001 году была, пожалуй, самой хорошенькой, даже самой красивой, определённо сербкой… Манекенщицы Сенны и Рафтера волновали её крайне мало, о Ферреро и говорить не стоило: он же обезьяна, как и она, он будет прыгать по деревьям ещё долго и виснуть на многих ветках. Дочь Гриньяни возбудила в ней зависть своим огромным сходством с отцом; Джина же так походила на мать, что при любом раскладе, оправдывая примету, не оказалась бы счастлива. Дочь Гриньяни так походила на отца, ясно было, что её мать любила мужа, в этом случае ребёнок повторяет мужскую половину. Но у Гриньяни появились другая жена и другой ребёнок, у Джины появились новые любимчики, и она с удовольствием смотрела, как Джанлука делает вид, что пытается полить из чайника своё первое чадо, и поднимает на руках, валясь в постель, второе. Не судите — и не судимы будете. Джина легко сходилась и расходилась с мужчинами, морочила голову одному, обещала то, что не собиралась выполнять, другому, выпроваживала после чашки чаю третьего, четвёртого и вовсе не пускала в дом, пятому заявляла, что она гомосексуалистка, и радости тому надо искать в совсем другом месте. Давным-давно самые красивые надоедали ей после второго оргазма, и её не волновало то, что самый сильный у неё — четвёртый. Давным-давно она завершила свои немногочисленные похождения, давным-давно перестала задумываться над тем, была ли её холодность врождённой или приобретённой, и как бы она вела себя в том случае, если бы проблем не было. Возможно, её мог занять этот вопрос, если бы Ханни тащил её в постель, но, скорее всего, и в этом случае её бы волновали не плотские утехи и их достижение, а созерцание драгоценного лика. Но его не было, а другие ей были глубоко безразличны, и, свободная от всего земного, Джина дерзила всем подряд. Она принадлежала своим мечтам — и не испытывала необходимости принадлежать кому-то ещё. Она не признавала любовь мужчины к женщине. Такое чувство могло прийти в голову только безмозглому идиоту. Женщина может любить мужчину — чем безнадёжнее, тем искреннее. Она и будет любить тех, кого она любит. Ей и в голову не приходило пойти на свидание с Романом, когда по телевизору не то что показывали — могли показать Санта Круса. (А когда Санта Крус не предполагался, Джина вспоминала, что Роман никак не может быть ей интересен, звонила ему по телефону и спокойно обсуждала с ним итоги чемпионата мира по футболу.) Никого, кроме далёких избранных. Это был её монастырь, и никто не должен был лезть туда со своим уставом — законы для себя Джина писала сама, но на каждое правило существует исключение. И если исключение существует в единственном числе, запоминается оно не хуже, чем правило…