Итак, Джина могла, презрев собственные законы, сделать одно-единственное исключение и родить ребёнка от Ханни. Реальную же возможность того, что у Ханни когда-нибудь от кого-нибудь появится ребёнок, она определяла как нулевую. Тысячи женщин желали и могли родить от него ребёнка — кого влечёт то, что само идёт тебе в руки и ждёт лишь твоего позволения? Рождённый в понедельник, замкнутый и нелюдимый и по натуре, и по обстоятельствам, как мог он желать ребёнка? Нервно меривший шагами свою комнату, охваченный одним желанием вернуться, как мог он помышлять о чём-то ещё? Перенёсшему burn out syndrome, стоявшему на грани нервно-физического истощения, подвергшемуся столь длительной депрессии — как пришла ему мысль о продолжении себя? Он предназначался Джиной самой совершенной в мире красоте, он с Марио составлял ту пару, равной которой не будет никогда, он просто не имел права совершить это чудовищное святотатство и предаться в чужие руки. Но он предался. И предал Джину со всеми её мечтами. Удар был тяжёл сам по себе, но его неожиданность ранила ещё больше. Первый день трансляций по ARD в прошлом году был скомкан и показан в записи — и Джина была готова к повторению и даже ухудшению; второе возвращение по сути своей ничего не меняло, лишь воспроизводило август прошлого года. Джина могла жить, приняв это, как принимала два предыдущих года. С болью, со слезами, с упавшим сердцем, но она это переживала, переносила, готовилась к прибытию в то царство, где не будет ни ухода, ни срывов, где она в ожидании его перехода будет садиться на край его кровати и отгонять и горькие мысли, и боль утраты. Но он отнял это, отнял мечту, воспроизведение которой Джина считала, пожалуй, самой реальной возможностью. Он отнял у неё свою реальную непринадлежность кому бы то ни было, он принадлежал чужой женщине. Тысячи женщин желали и могли родить от него ребёнка. Но эти тысячи, не получив того, что желали, могли родить другого ребёнка от другого человека, а Джина не могла, потому что для неё существовало только одно исключение! И, являясь единственным, стало драгоценнейшим! Зачать в его объятиях в ночь любви, выносить плоть от плоти его, крохотного Ханни, ощутить в себе его продолжение и явить ему второго его… И это сделала чужая женщина! Она могла бы родить ребёнка от кого угодно — он всё равно был бы для неё самым дорогим, но ей мало было этого. Ей нужно было не просто родить — ей нужно было родить от Свена и убить Джину. Она отняла у Джины больше, чем жизнь, — она отняла надежду после смерти быть с ним. Кому нужен этот облитый слезами знак перечёркнутой судьбы с клеймом несчастья на челе… У него своя семья — он и там будет рядом с нею, а Джина со своими фантазиями будет мокнуть под дождём, смотря на свет в его окне. Мальчик у Христа на ёлке… Тот мальчик по крайней мере стал счастлив там…