Муки ревности разрывали сердце Джины. Они явились впервые — и оттого были так остры. Я должна быть на её месте, Я должна была родить этого ребёнка, Я это заслужила, а не она. Я заслужила это больше, чем она, я больше люблю его, и не я виновата, и не он виноват, что этого не знает! Это я ревела и задыхалась в слезах в прошлом августе, а не ты, ты даже не всплакнула, тебе это и в голову не пришло! Я ревела, а ты плела свою паутину, пока не опутала окончательно, ты добилась своего не потому, что любила, а потому, что случай поставил тебя рядом. И он принял это с радостью и надеждой, забыв о боли тех, кто любил больше, бескорыстнее и искреннее. Он думал, что это, помимо прочего, поможет ему вернуться. Интересно, что он будет думать, когда бог в переходе выплеснет на него мою боль?
И Джина задыхалась и курила, курила и задыхалась. Она не представляла жизни бесцельнее, существования бессмысленнее, боли мучительнее, немощи безвольнее, ненависти сильнее и обмана горше. Лучи безучастного солнца заливали её комнату так же, как и в 1994 году, но мрак, порождённый им, был беспросветнее. Она задавала те же вопросы, но беды, приводившие к ним, были бездоннее. И сознание того, что она ещё жива, оборачивалось мыслью о том, что не было убийства вернее и окончательнее…
Мне больше нечего ждать. Как я жила все предыдущие четыре года? Когда март был на исходе и зимняя сессия заканчивалась, поневоле приходилось набираться терпения на четыре месяца до начала августа, тогда я получала глоток воздуха ещё на четыре месяца до конца ноября. Четыре последующих месяца были мои. Декабрь, январь, февраль, март — то была твоя работа на виду у всех, от которой профессионалы-комментаторы сходили с ума и изобретали новые слова в и без того богатейшем языке. Богатейший, чумовейший. Ты был превосходной, абсолютной степенью, и это можно было видеть. Меня, дилетантку, это потрясало. Что же говорить о других? И поэтому четыре месяца без тебя можно было прожить, протянуть, не свихнуться с тоски. Я нанизывала на тот стержень, которым ты был для меня, любые зрелища, любые эмоции, любые состояния. Главные и второстепенные, важные и не очень, талантливые и посредственные — всё шло в ход. От «Funeral Of Hearts» до «Jam», от «Plata quemada» до «Flings», от финала чемпионата мира до «Partita del cuore». От «Clip Rock» до «Serata con…», от финала Лиги чемпионов до Уимблдона, от «Hell Kitchen» до «Schattenreich». Чтобы не особенно скучать в перерывах, я прокручивала то, что ты творил зимой, и то, что исполняли другие. Бесконечно далёкие друг от друга, вы сходились вместе на одной кассете, и твои прыжки шли за голами Санта Круса и предшествовали «Soli come si fa». После видео была пробежка по каналам, и праведный гнев на оккупантов в Ираке сменялся радостью за ликвидацию Масхадова, недовольство от того, что тянут с «Sacrament» и забивают эфир подонками «Black-Eyed Peas», переходило в блаженство от льющихся одна за другой «Destinazione paradiso», «Vieni da me» и «Quanto tempo e ancora». Ты тренировался и набирался сил, я смотрела и жила эмоциями. Я себя не обвиняю, для меня тренировками были физкультминутки через два-три часа, чтобы реже болела голова, а радостью побед — сопричастие к их творению. Ты был Свершением, я была Созерцанием. И август приходил с Гриньяни во французском «Disneyland», с «MP-2» в «Soli come si fa» и с началом чемпионата Германии по футболу. За увертюрой следовал ты. Хинтерцартен, командный, первая попытка, интервью, подборка, вторая попытка, интервью, второй день, индивидуальный, первая попытка, интервью, шрам на правом бедре, роспись лыж, вторая попытка, интервью, недельный провал, Куршевель, две попытки. Кто мне посмеет сказать «очень мало» и «этим нельзя жить, тем более четыре месяца»? Тот не видел ни Ханни, ни Санта Круса, тот не слышал ни «HIM», ни Бьяджо Антоначчи. Четыре месяца с учётом конца ноября и начала августа превращались в три с половиной, оставалось всего семь восьмых, то есть почти на месяц меньше, чем от зимы до лета, тем более, что я уже знала, что мне делать. И «Il cu’neo del amore» из далёкой Японии вбирал в себя вас двоих и выплёскивал на меня новую волну, поднимавшую в сердце ещё одну бурю эмоций. До конца ноября, до начала зимы, до гробовой доски. То был 2003 год.
Я знала, что так не будет вечно, — я просто хотела, чтобы так было как можно дольше. Я была счастлива неведением того, что всё уже заканчивается. И сюжеты, сложившиеся в моей голове, где тебе и ему окончательно стали принадлежать главные роли, сменялись снами, где я была Марио и шествовала куда-то просто так с предплечьем Филиппа на своей талии, и гладила его пальцы, и Это уже свершилось вчера, свершается сегодня и свершится завтра, и, оторвавшись друг от друга, мы заходили в какой-то магазин, потому что я теперь жила одна и мне надо было что-то купить на ужин. Я обрела свободу и счастье. Я освободилась от постылой опеки, и в моём доме по вечерам вместо бесцельных пересудов будет звучать голос Филиппа. А, может, я просто сама ушла и сняла квартиру где-то поблизости. Какая разница! Я была парнем, мужчиной от рождения, от природы, я чувствовала себя парнем, и ни намёка на Джину и вообще на женщину не было в этом сне, нега которого ещё долго преследовала меня после пробуждения, чая, нескольких сигарет. Если бы и там всё могло быть так же, думала я. Быть кем угодно, снимать какие только хочешь ощущения, испытывать счастье и блаженство, получать только положительную информацию, познавать тысячелетья. Это всего лишь сон. Но если он возможен здесь, то тем более он должен быть возможен там, и более долгий, практически непрекращающийся, разве лишь с каким-нибудь коротеньким перерывом на пару часов (ведь там тоже надо будет что-то делать). Возможно всё. Задача решена: умру-то я точно!