Итак, понятно стало, что будет там. Оставалась одна проблема: найти здесь то, на что можно западать почаще и пообъёмнее, чтобы это занимало как можно больше места, и, следовательно:
а) быстрее пройдёт время до начала зимней (летней) сессии;
б) быстрее пройдёт жизнь вообще.
И это находилось. Фантазии перед сном, сам сон, торчание после дополнялись всем тем, что само по себе было малоцельно, но принимало больше значения, покуда на горизонте вырисовывался твой образ. Был ты — была возможность продолжения — была надежда на сопричастие. Был ты — и важно было, как Шумахер отъездил очередной этап. Был ты — и интересно было, сколько американцев подохло вчера в Ираке. Был ты — и можно было записывать на видео «Holiday» и «Love Me». Был ты — и я меняла доллары на евро и обратно, когда это было выгодно. Был ты — и даже из еды я выбирала в магазине нечто повкуснее и поразнообразнее. Был ты — и я спокойно играла с мамой в нарды, либо посмеиваясь над словосочетанием «Арно Турно», таким смешным для русского уха, либо критикуя Александра Македонского, скорее грабившего, нежели завоёвывавшего. Был ты — и похвально было брать в библиотеке финскую литературу (на чём воспитывался Вилле Вало?). Всё шло в дело — от рассвета за окном до крысы на помойке, всё было достойно внимания, поощрялась даже болтовня по телефону…
…Блаженное время, блаженный год, когда мне был ещё неведом «Mittagsmagazin», и только из «Morgenmagazin», просидев до утра, я записывала информацию о выступлении «Баварии», ежели таковое не передавалось в «live» накануне. Блаженное время, блаженный год… Да, только то лето, ту летнюю сессию я отсмотрела полностью: ведь в конце 2002 я подключилась в середине декабря, а в марте 2004 тебя уже не стало… Какими скучными оказались все далее следовавшие репортажи до конца сезона, когда в списке стартующих в самом начале передачи не появлялась твоя фамилия! Как быстро поблекли краски! Каким длинным казался каждый день, когда впереди простёрлось не четыре, а пять месяцев без тебя! Тогда в первый раз пошатнулась система, угодная мне два с половиной года подряд, без сбоя. Я не обращала внимания ни на спад формы, ни на изменения регламента. Я не отошла от бездумности и лёгкости последних лет: слишком большими, надёжными и прочными были запас и сила инерции. Этот лишний месяц я приняла поначалу как досадный сбой или компенсацию, наложенную свыше за безоблачность недавнего прошлого. Спад формы, функциональная подготовка, новый комбинезон, длина лыж, психологическая устойчивость — всё это было решаемым, преходившим, меньше ранившим, чем надпись «канал отсутствует или закодирован» в 2001 году, когда три раза «Video Italia» отключали на три часа. Каких страхов натерпелась я в первый раз, думая, что это навсегда! Накурилась, наревелась и даже сложила некролог Филиппу и Марио, а заодно Берсани и Гриньяни, а когда воображение истерзанной души нарисовала с подробностями картину страшной аварии, унёсшей жизни моих любимцев, и мама пришла с работы, вещание восстановилось — то были просто временные технические проблемы. Так вот, поначалу тридцать третье текущее место в Солт-Лейк-Сити, провал квалификации, отъезд в Шварцвальд и последовавший месяц воспринимались грустно, но стоически и спокойно. Я прожила март и апрель, то есть четверть от прошлогодней нормы. Почему на рубеже двух месяцев я встала так рано, не помню (хотя что тут и помнить — рука бога!). Моё медицинское образование обогатилось в тот день термином «burn out syndrome». Кадры, переданные «EuroSportNews», не таили в себе ничего нового, комментарий был важней. Госпитализирован с диагнозом… психологическая устойчивость… сам обратился… давление было чрезмерным… Переключившись на немецкие каналы, я терпеливо ждала новостных выпусков. С того дня я узнала «Mittagsmagazin» и «heute-sport». С того дня уже третий год мой день начинается в час по Германии в компании ARD-ZDF, сигареты и чашки чая. А тогда я впервые увидела твой велосипед, подробности тренировок, тебя в белой рубашке и за столом вместе с подружкой, отметив, что я сама намного красивее (впрочем, какое это имело значение — ты предназначался только Санта Крусу и никому другому). Заглушая голос разума, твердила: «Ерунда! Два месяца пролечится, в июле будет тренироваться, а если на летней сессии ничего выдающегося не будет, ничего страшного не будет тоже: впереди главная, зимняя, и следующий сезон с Олимпиадой. Даже хорошо, что вышло так: я ждала тебя в начале августа, а ты пришёл на три месяца раньше». Голос разума пробовал возражать: «Хорошенькое «раньше» после потери всего марта! Спад продолжается уже больше года, слишком крутой и без намёка на просвет. Или ты не видела обтянутые кожей скулы, не всматривалась в глаза, не слышала интонаций, ты, физиономистка, психолог!» Сила инерции была ещё слишком велика, мой позитив ещё был слишком силён, чтобы заглушить без особых усилий эти доводы. Мало ли что могло измениться за три месяца! Изменилось же у меня за две недели! И — будь откровенной до конца — если отдаваться голосу рассудка, так бери разум не свой, а высший. Можешь предполагать всё, что угодно, но расположишь не ты и даже не Ханни. Если ты можешь быть спокойной — оставайся спокойной; если ты можешь отвлекаться — отвлекайся; если ты можешь забыть — забывай. Ты не знаешь, сколько осталось тебе самой, — живи, как бог на душу положит. Всё образуется — не здесь, так там. И так я смогла отринуть беспокойство и выключить сигнал тревоги. Я убедила себя в том, что получила лишь царапину, но дни шли, она не заживала, сила инерции убывала, всё быстрее и круче, как твоя форма. Я стала метаться, сначала неосознанно. Просиживала в библиотеке, вернулась к программе «Время» и «Вестям», входила во все подробности лечения матери, шаталась по улицам и магазинам. Как-то незаметно я докатилась до сериалов, вернулась к аудиодискам, без которых легко обходилась лет восемь, долго после партии в нарды шаталась по квартире с телефонной трубке в руке, обзванивая давно забытых подруг (в Москве их оказалось намного больше того, что ещё оставалось в Логинске). Постепенно приближался август. Я ждала его, как момент истины, как откровение. Мне не нужны были результаты — только наличие. Я ещё не психовала, по-прежнему уповая на промысел божий и передоверяясь ему, но в этом постоянном кивании в сторону бога уже проступало сознание и его, и моего, и всеобщего бессилия. Уход от ответственности предполагал интуитивное предчувствие беды. Так то, что началось полтора года назад, сбрасывало с себя покров за покровом, чтобы предстать в одном-единственном ореоле — истины. Настал август. Тебя не было. Истина оказалась бедой. Я напрасно металась по немецким каналам: они молчали. Уже ясно сознавая то, что закрываю глаза на очевидное, я холодно и безапелляционно отбрасывала слова комментатора о том, что возвращения, как считают товарищи по команде, скорее всего, не будет. Я принимала во внимание только утешения Курдюкова и его надежды на возможность разворота ситуации. С тех пор мания навязчивого счёта обуяла меня. Я считала месяцы, недели и дни до начала зимней сессии, а потом — до твоего рождения, потому что их выходило меньше, а потом — дни до ближайшего уикенда со спортивными обзорами итогов недели по ARD и ZDF. Я хваталась за любую книгу и перечитывала давно известное, не гнушалась Марселем Прустом после Достоевского, Франсуазой Саган после Толстого, Воронковой после Бальзака и Адамовым после Гёте. Дюма уживался у меня с Симоновым, а самоучитель немецкого языка — со сборником задач по математике для поступающих в ВУЗы. Виконт де Бражелон оказался сыном выгнанной из Парижа интриганки (мать) и дважды убийцы и дезертира (отец). Оставалось только недоумевать, как сей подкидыш оскорблялся словами «незаконный сын». Наташа Ростова была нищей безграмотной потаскухой, Пьер Безухов — глупым жирным пьяницей. Принявшись за задачи и сверив ответы со своими решениями, я обнаружила, что дошла до задач высшей степени сложности. Дальше двигаться было некуда