у на рубеже двух месяцев я встала так рано, не помню (хотя что тут и помнить — рука бога!). Моё медицинское образование обогатилось в тот день термином «burn out syndrome». Кадры, переданные «EuroSportNews», не таили в себе ничего нового, комментарий был важней. Госпитализирован с диагнозом… психологическая устойчивость… сам обратился… давление было чрезмерным… Переключившись на немецкие каналы, я терпеливо ждала новостных выпусков. С того дня я узнала «Mittagsmagazin» и «heute-sport». С того дня уже третий год мой день начинается в час по Германии в компании ARD-ZDF, сигареты и чашки чая. А тогда я впервые увидела твой велосипед, подробности тренировок, тебя в белой рубашке и за столом вместе с подружкой, отметив, что я сама намного красивее (впрочем, какое это имело значение — ты предназначался только Санта Крусу и никому другому). Заглушая голос разума, твердила: «Ерунда! Два месяца пролечится, в июле будет тренироваться, а если на летней сессии ничего выдающегося не будет, ничего страшного не будет тоже: впереди главная, зимняя, и следующий сезон с Олимпиадой. Даже хорошо, что вышло так: я ждала тебя в начале августа, а ты пришёл на три месяца раньше». Голос разума пробовал возражать: «Хорошенькое «раньше» после потери всего марта! Спад продолжается уже больше года, слишком крутой и без намёка на просвет. Или ты не видела обтянутые кожей скулы, не всматривалась в глаза, не слышала интонаций, ты, физиономистка, психолог!» Сила инерции была ещё слишком велика, мой позитив ещё был слишком силён, чтобы заглушить без особых усилий эти доводы. Мало ли что могло измениться за три месяца! Изменилось же у меня за две недели! И — будь откровенной до конца — если отдаваться голосу рассудка, так бери разум не свой, а высший. Можешь предполагать всё, что угодно, но расположишь не ты и даже не Ханни. Если ты можешь быть спокойной — оставайся спокойной; если ты можешь отвлекаться — отвлекайся; если ты можешь забыть — забывай. Ты не знаешь, сколько осталось тебе самой, — живи, как бог на душу положит. Всё образуется — не здесь, так там. И так я смогла отринуть беспокойство и выключить сигнал тревоги. Я убедила себя в том, что получила лишь царапину, но дни шли, она не заживала, сила инерции убывала, всё быстрее и круче, как твоя форма. Я стала метаться, сначала неосознанно. Просиживала в библиотеке, вернулась к программе «Время» и «Вестям», входила во все подробности лечения матери, шаталась по улицам и магазинам. Как-то незаметно я докатилась до сериалов, вернулась к аудиодискам, без которых легко обходилась лет восемь, долго после партии в нарды шаталась по квартире с телефонной трубке в руке, обзванивая давно забытых подруг (в Москве их оказалось намного больше того, что ещё оставалось в Логинске). Постепенно приближался август. Я ждала его, как момент истины, как откровение. Мне не нужны были результаты — только наличие. Я ещё не психовала, по-прежнему уповая на промысел божий и передоверяясь ему, но в этом постоянном кивании в сторону бога уже проступало сознание и его, и моего, и всеобщего бессилия. Уход от ответственности предполагал интуитивное предчувствие беды. Так то, что началось полтора года назад, сбрасывало с себя покров за покровом, чтобы предстать в одном-единственном ореоле — истины. Настал август. Тебя не было. Истина оказалась бедой. Я напрасно металась по немецким каналам: они молчали. Уже ясно сознавая то, что закрываю глаза на очевидное, я холодно и безапелляционно отбрасывала слова комментатора о том, что возвращения, как считают товарищи по команде, скорее всего, не будет. Я принимала во внимание только утешения Курдюкова и его надежды на возможность разворота ситуации. С тех пор мания навязчивого счёта обуяла меня. Я считала месяцы, недели и дни до начала зимней сессии, а потом — до твоего рождения, потому что их выходило меньше, а потом — дни до ближайшего уикенда со спортивными обзорами итогов недели по ARD и ZDF. Я хваталась за любую книгу и перечитывала давно известное, не гнушалась Марселем Прустом после Достоевского, Франсуазой Саган после Толстого, Воронковой после Бальзака и Адамовым после Гёте. Дюма уживался у меня с Симоновым, а самоучитель немецкого языка — со сборником задач по математике для поступающих в ВУЗы. Виконт де Бражелон оказался сыном выгнанной из Парижа интриганки (мать) и дважды убийцы и дезертира (отец). Оставалось только недоумевать, как сей подкидыш оскорблялся словами «незаконный сын». Наташа Ростова была нищей безграмотной потаскухой, Пьер Безухов — глупым жирным пьяницей. Принявшись за задачи и сверив ответы со своими решениями, я обнаружила, что дошла до задач высшей степени сложности. Дальше двигаться было некуда. Я оглянулась на телевизор. «MP-2» не было и в помине уже больше года, как и «Video Italia»: его перекинули в итальянский пакет «SKY», а на его частоту запустили «PlayList Italia». К тому времени итальянцы народили столько новых песен, что попасть на что-то из репертуара 2001 года, такого милого моему сердцу, стало практически невозможно: он составлял разве что шестую-седьмую часть от всего объёма. «ONYX.tv» закрыли и переселили в Германию — unplugged «Sacrament» в «Schattenreich» остался прощанием без возможности дальнейшего развития. На экране дёргались помоечная чавка Вильямса и блядская рожа Спирз, «Eminem», «50 Cent» и «Outcast» плодились как тараканы и выли, выли, выли одно дерьмо за другим. По тематическим обзорам крутилась та же самая дребедень. Напасть на «Sin Pararse» или «Dragostea Din Tei» я уже считала удачей. Прелестные мультфильмы по «Gay.tv» были высмотрены до конца. С ужасавшей быстротой всё рушилось и падало в пропасть, являя полную противоположность осени 2001. Настало твоё тридцатилетие. Эфир молчал. Санта Крус больше отсутствовал из-за травм, чем играл. И только Катя и Аня Достоевского говорили мне «да». Я валялась в постели. Вы стояли перед моими глазами. Пальцы переплетались, груди сближались и вибрировали в стремлении к обладанию. Но это был не венец. Любовь перестала быть для вас оргазмом и стала хлебом насущным. Пожирать друг друга глазами, дышать друг подле друга, дорожить друг другом, бояться потерять друг друга или расстаться хоть на миг, разводить руками боль друг друга, жить ли, умереть ли, сгореть ли во имя друг друга… Я проводила вас через прелесть измены и муки ревности, признание в чаду усталости молчать, вселяла в сердце Марио ревность к профессии Ханни, а в сердце Ханни — ревность к прошлому Марио. Ничего не было решено: Ханни мог вернуться в спорт и улететь от Марио, забыв клятвы ради полётов; Марио в неумершей памяти детства и тела мог потянуться к Филиппу и вернуться в родную страну. Так вы и балансировали в моей душе, и я была права, разыгрывая незавершённый роман. Вводя новые настроения и впечатления, эмоции и встречи, лица, голоса и обстоятельства, я могла изменять его до бесконечности, чтобы плыть, блаженствуя в этой бесконечности, предвосхищая будущее. Разве вся наша жизнь не дорога в бесконечность?