Пожирать, дорожить, дышать, жить, умереть, сгореть… Можно воспроизвести мысли, можно описать ощущения, но как передать это бесконечное стремление, это желание раствориться без остатка в любимом человеке? Как передать, что я испытывала, любя Марио за Ханни и Ханни за Марио? Как передать то, что я испытываю сейчас? Любовь к тебе была для меня в своём начале восхищением и радостью, но сколько же длится она метанием, мукой, лавиной, топящей меня в угоду своей дикости, пламенем, сжигающим меня в угоду своему нраву! Твоими жерновами стёрты в пыль гордость и эгоизм, самолюбие, честолюбие, корысть, жажда успеха. Стёрта даже ревность: я не испытываю её. Осталось ли что-то от меня в этом мире и если да, то чем осталось? Тоской и страхом, истерикой и шоком, океаном отчаяния, безбрежным в немом воззвании к тебе. И это тоже любовь, она бывает и такой. Жить с такой болью — страдание, жить без неё — невозможно. Вам, полковник, предоставляется совершенно свободный выбор между пером и верёвкой. Выбирай, Джина, отчаяние или смерть, боль или самоубийство!
РАЗЛОМ. Глава 3
В памяти встаёт отвратительное, постыдное 1 января 2005 года, когда я, приклеенная к ZDF, записала ночью «Words Don’t Come Easy» и ещё одну версию «Dragostea Din Tei» и легла спать, довольная, что попала хоть на это. Это долго представлялось и будет ещё представляться самым постыдным и жалким в своей убогости времяпрепровождением праздника. И всё же я чего-то ждала. Перемены. Начинался 2005 год, а по моему циклу, безотказно работавшему до этого, в этом нечётном году обязательно случалось нечто, круто разворачивавшее мою жизнь и выносившее её на новый помост. Сенна, Горан, итальянцы. Я ждала, не понимая, не предвидя конкретно, не предчувствуя туманно, — вот взойдёт новый день, и всё развернётся. Появится что-то новое и увлечёт меня своей непознанностью, возможностью открытий, новым потоком информации. Я забуду Ханни, я разлюблю его, и, уходя в прошлое, стирающее мою боль, он останется лишь фигурой, знаком, символом, памятником очередному наваждению. Кого я могла открыть, кого мог вынести к моим ногам девятый вал событий — я не знала. Но то, что я не видела это новое, меня не смущало: ведь и четыре года назад я, оглядывая будущее, не могла узреть ни одной приметы, ни одного признака той бури, которой через несколько месяцев суждено было, вовлекая меня в свою круговерть и унося с собой, открыть мне новые миры, достойные не только созерцания и уважения, но идолопоклонства, восхищения, обожания. Итак, я не видела, не угадывала, больше того, как это было у меня с любой страстью: я не хотела потерять её, я хотела, чтоб это осталось со мной навсегда. Я предполагала: пусть ничего нового не войдёт в мою жизнь, зато изменится старое. Ты вернёшься, ты будешь творить то, от чего сходили с ума все, и это будет длиться ещё год, два, когда исполнение твоих и моих желаний облегчит тебе предстоящий уход, а я, успокоенная твоим благополучием, смогу отпустить тебя в мир, неведомый мне, пусть и с болью, но с лёгкой душой, а потом… Потом мне останется намного меньше до финала, и я как-нибудь проживу, протяну, дотащусь. Ведь так легко идти в старость и смерть, если дорога озарена твоим счастьем.