Даниэле Грофф. «Daisy». Она снова передо мной. Я услышала её и записала в 2001 году. Всё было отлично: прекрасный тембр, красивая мелодия, самолёты, так низко пролетавшие над домами, будили шикарные воспоминания, так легко, так изящно, так непринуждённо провоцируя сознание: «К чему бы это? Пусть будет — неспроста!» И я летела вместе с ними над торжеством чужих свершений, низринутых богом в мир у всех на виду. «Возмездие свершилось. Справедливость есть», — думала я, ласкаемая ещё непонятными итальянскими словами, и справедливость вершилась вновь, раз мне было так легко и беззаботно. «Не только для остальных — это возможно и для меня. Он выиграл. Я свободна», — и звёзды падали в ладони песнями, одна другой прекраснее. Я часто прокручивала её и два года спустя, когда так легко было ждать, когда понятны стали не только отдельные слова, но и целые фразы, но незамысловатому сюжету я предпочла мелодию и тембр, снова мелодию и тембр — всё ещё было так похоже своей безмятежностью на 2001… А ныне? Ныне я сижу и рыдаю, шарахаясь от прошлого, являющего слишком большой контраст с настоящим. Я не могу уйти в стройную гармонию былого: очень много высоких хребтов и горных рек отделяет меня от неё. Всего лишь несколько дней назад я была достаточно сильной, я могла быстро забыть реалии, мигом перемахнуть через время и расстояние и отдаться прелести южных творений. Сегодня же жизнь, взвалив на меня лишь несколько коротких фраз, властно припечатала своей дланью к своей земле одно из своих созданий. И потому я сижу и рыдаю, по-прежнему внимая красоте, проникающей в моё сердце, но… То ли вонзённые в сердце шипы обдирают эту песню, то ли течение песни задевает их и растравляет раны, то ли я слишком бесчувственна, то ли восприятие глухо — всё, всё, всё, каждая грань существования исторгает из меня не Сопричастие, а муку…
Я знала, что так не будет вечно, я просто хотела, чтобы так было как можно дольше. Я намеряла тебе и себе годы, не зная, что те несколько месяцев, которые оставались до марта 2004, по сути закончились в феврале 2003. Я стояла на рушившемся мосту и, обваливаясь вместе с ним в пучину, считала мили игры и счастья, простиравшиеся от берега!
Пытаюсь проверить себя ещё раз. Встаю и спускаюсь в гостиную, сажусь в кресло у окна, опускаю голову на спинку и расслабляюсь. Повинуясь какому-то порыву, я сделала это год-два назад, правда, в другом кресле. Почему? Мысли отошли от меня, мне стало бездумно и просто (да, в прошлом году такое случалось!), я откинулась в кресле, обдуваемая лёгким ветерком, и пробыла в этом состоянии пару минут. Только физические ощущения: сброс усталости, прохлада вне и внутри, светлая пустая голова. Лишь мимолётное приятное удивление — как это похоже на двадцатилетней давности картину Джины, лежавшей в постели после ванны, полунагой, бездумной, чувствовавшей лишь ветер и лёгкость, — пронеслось лёгким дымком. Потом я встала. «Возможно раскрепощение, пусть даже такое примитивное, коротенькое. Пусть не память души — память тела. Тела под головой, для которой 24 марта 1999 года было просто невозможно. И для всего мира в целом оно было невозможно. Ложь, ложь, снова ложь и самообман! Те бомбы, которые падали на Белград в 1999 году, ковались в предательстве года 1984, в пятнадцатилетней давности! Шакалы уже сбивались в стаю. Впрочем, какие же это шакалы? Шакалы нападают, убивают и поедают, повинуясь инстинкту и закону естественного отбора. Для того, чтобы калечить и пытать, обкуривать идиотов марихуаной кадров, в которых хорошие, мирные, добрые, милые, безобидные албанцы уже сдали властям вагоны и горы автоматов, в которых исхудавшего, измождённого серба за решёткой концлагеря называли мусульманином, замученным сербами, сбрасывать бомбы на безоружных людей, взрывать мосты и заводы, — для этого надо быть двуногими тварями. Задуманное явило своё безобразное обличье миру пятнадцать лет спустя. Но я не ведала, не знала. Неведение — счастье, отсутствие новостей — хорошие новости. Опять меня занесло. Но пару минут назад я всё-таки была бездумна и легка», — думала я. А теперь? Верх спинки кресла врезался в шею, тело разбито, болит голова, забитая руинами. Югославия, гибель Сенны, уход Ханнавальда — и то же самое впереди.