Тому уж нет очарований,
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызёт.
Три этих строчки сошлись на мне и не размыкают своих объятий. Нет очарований. Примитивных, физических, видео, аудио, очарований фантазий и идей. Нет очарований…
Я хотела, чтобы так было как можно дольше. Я составила точное расписание на два-три года. Четыре с половиной месяца безвременья — неделя представлений — три с половиной месяца безвременья — почти четыре месяца представлений. Расписание не проработало и года. График сорвался. Если бы ты сразу, бесповоротно ушёл весной 2004… Выхватил этот клин, ещё не так глубоко вошедший в моё сердце. Исчез, растворился, не подав ни единой весточки после прощания. Могла бы я тогда разлюбить тебя? Может, любовь, не дойдя до вершин безумия, растаяла бы, и только изредка в горьком рассвете тусклого осеннего дня твой образ в пробегавшем облаке воскрешал бы боль утраты. Но ты два с половиной года жарил меня в своих метаниях, сгорая сам. Ты так хотел вернуться. Что ты недоиспытал? Мы оба узнаем это, когда умрём, мой милый…
Если бы ты не прошёл через это, я бы меньше любила тебя. Зачем ты прошёл? Я люблю, но тебе это не нужно. Зачем ты прошёл? Итог всё равно оказался отрицательным…
Устала я от бреда мира,
Безумных планов и идей,
От драгоценного кумира,
От своих бешеных страстей.
Сколько лет мне было, когда я намарала эти строчки? Пятнадцать, шестнадцать? Кто был драгоценным кумиром? Тарантини, Росси?
Жизнь представляется бесцельной,
Любовь — бессмысленной игрой,
Игра — единым пораженьем
И там, и тут. О, боже мой!
Единственной читательницей этих строк оказалась Линка. На какой-то лекции мы соревновались в стихосложении. Где ты сейчас?
Если начало было взято,
Положен должен быть конец.
В победу верила я свято,
Но поражения венец,
Пожалуй, скоро я надену.
Любовь моя, мечта моя!
Одна лишь я вам знала цену.
В могиле вы. И это — я?
Устала я от бреда мира. Прошли годы. Мир оказался не бредом, а ужасом и жестокостью. Безумные планы и идеи, бешеные страсти. Как же назвать нынешние? Бесцельная жизнь, бессмысленная игра. Не бесцельной, а провальной стала жизнь, не бессмысленной, а чудовищной оказалась игра-любовь. Вот единое пораженье — это точно. И там, и тут. Любовь в могиле, мечта в могиле. Это тоже правильно. И это я. Пока ещё. Так что в целом всё верно. Констатация фактов, одно предположение и один вопрос. И оказалось верным на много лет вперёд (с постепенным сгущением эпитетов, разумеется).
Всю свою жизнь я кидалась от одной страсти к другой, но по сути своей занималась одним и тем же. За исключением Олега, который был единственным, оказавшимся в радиусе, очерчивавшем моё элементарное, физическое пребывание, я вечно была нацелена на слишком далёкие объекты и каждый вечер творила себе в угоду очередное шоу. Он и я, я и он. И в двадцать, и в тридцать лет я продолжала то, от чего нормальные люди естественным образом отходят в пятнадцать-семнадцать. «Так он же был далеко», — удивился как-то Олег, не понимая, как я могла влюбиться в заокеанского красавчика. А какое мне было дело до того, что он был далеко, если в моих фантазиях его волосы лились по моим плечам, а мои руки — по его спине, если он, такой далёкий и посылаемый мне телевидением один или пару раз в два года, присутствовал ежедневно в моём сознании, и я играла, играла, играла. Тогда дело не доходило до романов: это были всего лишь школьные сочинения, позже — курсовые проекты. Отдельными фрагментами, эпизодами, материала и длины которых хватало разве что на небольшой рассказ, прокручивались они в моём сознании. В то время я, неопытная и глупая, считала силу своей страсти, свою любовь достойными запечатления в каком-нибудь потрясающе прекрасном, действительно великом романе и очень хотела написать его. Школа, институт, предстоящая работа — всё это оценивалось мелко, шло как-то побоку, а Настоящее!.. Настоящее, думала я, это мой роман, воистину Искусство, Творение! Что я в него хотела запустить, чем населить — уже не помню. Что-то схематичное, безжизненное, тусклое, но пятнадцать лет — светлая пора, в ней всё сияет. И разве не искренне было в пятнадцать лет моё восхищение каким-нибудь рок-н-роллом, а в семнадцать — какой-нибудь личностью, с ходом времени безнадёжно канувшими в забытьё? Я спешила. Мне надо было быстрей приступать к своему творению, но институт, подружки, свидания, не являвшись основой, воспринимавшиеся второстепенно, отнимали драгоценные часы. Парочка рассказиков и кучка стишков только и вышли из-под пера будущего гения. А нетерпение подсказывало: «Надо спешить, время идёт». И оно шло, но фантазии, проигрываемые в мозгах, были такими желанными, вились так естественно, а рутина предстоявшего неведомого труда влекла меня к себе вяло, не очень-то манила своим процессом. Время шло. Любимчики сменялись, и то, что я хотела запечатлеть вчера, теряло своё очарование сегодня, а завтра и вообще забывалось. «Когда-нибудь, когда-нибудь. В конце концов, я живу, я набираю новые ощущения, это всё мне на пользу, это тоже войдёт туда», — думала я, пока одним прекрасным вечером меня не осенило: «А почему именно сегодня, в этом месяце, в этом году? А что изменится через пять лет, когда мне будет двадцать? Разве я тогда не стану ещё умней, а сознание не подарит Творимому ещё более богатое содержание?» И всё стало гораздо легче. В самом деле, потом. Время шло. С завидным постоянством я меняла своих идолов. Новые отметали предыдущих, приготовляя им разве что роль статистов. Я оставалась в центре, вокруг меня роились новые фантазии с новыми именами, идеями, желаниями и обстоятельствами. Не менялось только моё чувство. Это всегда была любовь, и на неё навешивались всё новые и новые тряпки. И ни разу не сказала я себе: «Послушай! Но ведь не солнце вращается вокруг земли, а земля — вокруг солнца. Ты в гордыне своей и в невежестве своём возомнила себя центром. Не они зависят от тебя, а ты — от них. Не ты светишь им, а они — тебе. Опомнись. Оглянись. Остановись». Я не сказала себе этого ни разу. Я только начала задаваться вопросом, почему и в двадцать пять, и в тридцать лет я живу тем, чем питают себя пятнадцатилетние. Я смутно сознавала, что это по меньшей мере стыдно и ненормально. Но к тому времени Сенна уже разбился, мне не осталось ничего, кроме веры в бога. Я не желала выходить замуж и была благодарна богу, что он несколько раз отвёл меня от этого. И часто, вспоминая своего первого жениха, облегчённо вздыхала и радовалась, что свадьба не состоялась: уж больно он был похож на Адама Малыша (то есть я узнала это потом, и последние облегчённые вздохи были ещё более интенсивны). Ничего, кроме веры в бога, которая мгновенно обросла неисповедимостью путей господних, фатализмом и полным непротивлением судьбе. Будь что будет. Так судит он. Он выше, Ему видней. Если я занимаюсь детскими игрушками, если я псишка, если я тупица, пусть так и продолжается. Мало ли на земле инвалидов и сумасшедших, прибавится ещё один. Могло быть и хуже: я могла стать пьяницей, наркоманкой, проституткой, воровкой, убийцей. А оказалась просто фригидной псишкой. Так он расположил. На всё его воля. А роман… Да мало ли на свете написано романов. Пожалуй, уже больше количества читающих их людей. Когда ты сама читала неклассику? Лет десять-пятнадцать назад. (Нет, врёшь. Недавно была финская литература, но читала ты её, пожалуй, не от любви к Вилле Вало, а от скуки ожидания другого.) Сейчас и Толстой с Достоевским мало кому нужны, тем более — новая дребедень. Плюнь ты на свой роман. Напишешь на том свете, когда сдохнешь.