А потом было пятнадцать дней лета…
А после…
Я подходила к телевизору и смотрела на твои победы, когда и поражения стали совсем безобидными. Я переключала каналы — и выяснялось, что я понимаю по-сербски! Я переключала каналы — и вы дохли и горели на моих глазах за 24 марта 1999 года! Я переключала каналы — и бомба бумерангом летела на головы тех, кто предназначал её другим, и майский день потрясал красотой, и просто превосходный день — разнообразием. Он пришёл, я свободна, и во Вселенной есть тысячи неизведанных миров, в коих я буду счастлива. Un giorno perfetto пришёл. Il mio tempo. Наша jе ствар праведна.
«Что ты делаешь в закрытой комнате?» — спрашивала мама. «Занимаюсь онанизмом», — отвечала я. «А на самом деле?» На самом деле я творила молитвы и просила бога не отводить меня от этого нового. Я вставала, молилась, выкуривала сигарету и включала телевизор, одновременно вставляя кассету в видео. Через три часа выключала его, и всё повторялось снова. Иногда меня посещало ощущение, что я не живу, а доживаю, но и оно было благим. Единственное, что мне было нужно, — это доживать вот так каждый день, не думая о завтрашнем. Я оглядывалась в недавнее прошлое и видела там торжество справедливости, и то, что оно было связано с теми, кого я любила, и непосредственно со мной, наполняло мою душу уверенностью и спокойствием. Я снова что-то значила в глазах бога, если он занялся мною и выделил такие шикарные апартаменты. Я снова дышала, а не задыхалась. Я снова жила, а не существовала. Я не думала о завтрашнем дне с унынием и тоской, я вообще о нём не думала. Domani sara’ un giorno migliore. Вы сказали. Vedrai. Я увижу. Впервые в моих фантазиях моё собственное «я» отошло на второй план. Тому были две причины. Во-первых, я получила то, что хотела, и необходимость добирать в своих иллюзиях то, что мне недодала жизнь, отпала. Во-вторых, я стала старой и мудрой, я познала счастье, и мне нужно было, чтобы это счастье творилось и для других, для тех, кого я любила сама. Из величественного ряда сиявших достоинств Гриньяни и Берсани, Вилле Вало и Даниэле Гроффа, Ди Катальдо и Кремонини, Лауры Паузини и Паолы Турчи, Фьореллы Фелизатти и Деборы Ди Креспи я выбрала двоих. «Мр-2». Андреа и Якопо Морини. Но то, что вы братья, я узнала несколько месяцев спустя, когда записывала ваше интервью по «Magic.tv». Хотя между вами было определённое сходство, ни я, ни мама и никто из наших знакомых мужского и женского пола не определял вас, как родственников. Любовники. Прелестная гомосексуальная пара. Может, потому, что вы были очень красивы? Итак, Андреа и Якопо, соблюдая значимость для меня, или Якопо и Андреа, соблюдая старшинство и лидирующую роль. Шатен с голубыми глазами и прекрасной фигурой (он был такой худенький!), двадцать лет, тебя я приняла полностью и назвала Марио — мне нравилось это имя. Старшего, смуглого блондина с серыми глазами, чуть более плотного, двадцати четырёх лет, я слегка изменила: серые глаза стали темнее, волосы окрасились в пепельный цвет, к этому прибавились ещё более смуглая кожа и имя Филипп. Через пару недель Филипп стал неким усреднённым вариантом Якопо Морини, Дино Баджио и моей фантазии, делавшей его ещё более красивым, очень, очень, очень красивым, стоявшим на той вершине красоты, которую я только могла себе представить. Сюжеты накручивались сразу. Нужна была внезапно вспыхнувшая страсть — нужен был и импульс, пусть незначительный, но очаровательный в своём прелестном изгибе. Нужна была страсть — нужны были и преграды для её осуществления. Изобретены преграды — стали необходимы и способы их преодоления. Сотни вариантов того, другого, третьего и тысячи дорог, на которых это всё встречалось, скрещивалось и становилось всепоглощающим. Первый раз в жизни моя активная роль не требовалась. Я шла по следам вашей судьбы, с восторгом сознавая, что на уровень вашей красоты и вашей любви не может подняться не только Джина, но и вообще никакое другое творение Создателя. Гриньяни поселился в моём замке, упражняясь в музыкальных изысканиях вместе с Темпестом, который давно уже жил здесь, как-то заглянув на недельку, да так и оставшись навсегда. Горан, расположившийся тут же, неумолимо скатывался в статисты, хотя я ещё отслеживала его игру и даже поддалась дикому чувству злобы, когда, подавая на матч первого раунда в Дохе, он не смог выиграть на моих глазах, а сделал это заочно. Что точно произошло 1 января 2002 года в моей реальной обители, я не знаю. Так или иначе, но свет у нас отключили под самый финал. Уже поздно вечером, отсматривая новости, я увидела его фамилию в левой части таблицы и соответствующий счёт, но в исторический момент отключения света я выкурила сигарету, повалилась в постель и, творя вашу любовь, отошла от досады так быстро, что сама удивилась. Вы цвели в моей душе — всё остальное было неважным. Nothing else matters. Я вспоминала, как долго, месяца два, я орала: «Я не хочу Новый год! Пусть всегда будет 2001!» Я действительно не хотела, но ты прошёл только половину пути. Оставалось ещё два австрийских этапа… Первая неделя нового года одолела экватор и близилась к завершению. В обыкновенной ночи я бодрствовала в кресле перед телевизором в ожидании результатов финальных матчей. На экране некто, совершив нечто грандиозное, давал интервью журналистам. Я лениво зацепилась взглядом за изображение. Как точно я помню эти мгновения! Слабое удивление перерастало в стойкое изумление по мере того, как я всё дольше водила глазами по картинке. Как хорошо я помню траекторию этого взгляда! Сверху вниз, потом — снизу вверх по незнакомому профилю. То, что высвечивалось передо мной, нисколько не уступало моим итальянским звёздам. По степени красоты Это стояло на одном уровне с ними. «Этого не может быть. Они самые красивые. Подобного им, равного им не может быть». Но впечатление опровергало убеждение. Ревность уже топила сердце. Как! Я нашла, я открыла, я возвела на пьедестал дивные совершенства, а тут приходит некто, не имеющий вообще никакого отношения к моему созвездию, и спокойно встаёт на этот пьедестал, для него вовсе не предназначенный! То, что он совершил, меня не волновало. После Уимблдона Горана, после взорванных небоскрёбов, после «Falco a meta’» Гриньяни все остальные деяния казались мне малозначившими, пытавшимися дойти до высот величия, но застревавшими где-то на полпути. Но его образ! Откуда взялась эта дерзость вмешаться, затеять спор и не проиграть! Спокойно давать интервью, будучи уверенным, что тебе обеспечено, пусть и не единоличное первое место, но сообладание золотом! Или он даже красивее? Да нет, не может быть. Кто он такой? Свен Ханнавальд. Немец. Ещё интереснее. Откуда в Германии взяться такому лицу? Архитектура, Гёте — это понятно. Просто симпатичный — это понятно. Что-то там создавший — это понятно. Но взлетевший до высот моих самых драгоценных завоеваний — это никуда не годится. Нет! Надо его как-то спихнуть обратно. Его красоту надо как-то дискредитировать. Что-то такое должно быть, что не выдержит сравнения с моими повелителями и повинующимися. И я стала соображать, что бы это такое могло быть. Во-первых, немец. Ты не взрос ни с прекрасным итальянским языком на устах, ни под южным жарким солнцем — эти достоинства тебя не позлатили. Во-вторых, ты спокоен и холоден. Твоя жизнь не итальянские страсти, а холод твоей земли. В-третьих, ты, наверное, блондинчик, хотя это не определено: ты был в шапке. Но, скорее всего, блондинчик, а это не мой тип в частности и не совершенство вообще. И в-четвёртых и самых главных, я не хочу — царить на всех вершинах будут лишь те, кого я люблю. Я вспомнила красоту Гриньяни в «La mia storia tra le dita», полутени в «Destinazione paradisо», контур изгиба губ в «Falco a meta’» и то, что он творил своим голосом, я вспомнила не превзойдённого никем, невозможно красивого Филиппа. Ревность, беспокойство и изумление оставили меня. Все проблемы были решены. Ведь я была всемогуща! А после шли открытый чемпионат Австралии, новый клип и интервью Гриньяни, «Azzurro» «МР-2» и разговор с ними в студии «Magic.tv»… В начале 2002 года Ханнавальд ещё два раза прошёлся по моей жизни. Включив телевизор на десять-пятнадцать минут раньше начала теннисного матча, я попала на хвост трансляции очередного этапа соревнований по прыжкам на лыжах с трамплина. «Ах, да. Там же этот Ханнавальд должен выступать. Он что-то такое совершил в начале года. Надо посмотреть, что это такое теперь». Ни малейших злости, досады и ревности у меня к нему не было. Давно было выяснено, что он не угрожает моим храмам. Я спокойно дождалась его появления. Как и полагается сильнейшим, он расположился в замыкающей группе: шёл то ли вторым, то ли третьим с конца, а, может быть, даже и последним. Не помню. Стал он вторым, третьим или выиграл тогда — не помню тоже, но то, что результат соответствовал рангу и той шумихе, которая была в своё время поднята, осталось в памяти. «Ну правильно. Он один из сильнейших, так и должен выступать», — подумалось мне. Никаких других мысл