у злобы, когда, подавая на матч первого раунда в Дохе, он не смог выиграть на моих глазах, а сделал это заочно. Что точно произошло 1 января 2002 года в моей реальной обители, я не знаю. Так или иначе, но свет у нас отключили под самый финал. Уже поздно вечером, отсматривая новости, я увидела его фамилию в левой части таблицы и соответствующий счёт, но в исторический момент отключения света я выкурила сигарету, повалилась в постель и, творя вашу любовь, отошла от досады так быстро, что сама удивилась. Вы цвели в моей душе — всё остальное было неважным. Nothing else matters. Я вспоминала, как долго, месяца два, я орала: «Я не хочу Новый год! Пусть всегда будет 2001!» Я действительно не хотела, но ты прошёл только половину пути. Оставалось ещё два австрийских этапа… Первая неделя нового года одолела экватор и близилась к завершению. В обыкновенной ночи я бодрствовала в кресле перед телевизором в ожидании результатов финальных матчей. На экране некто, совершив нечто грандиозное, давал интервью журналистам. Я лениво зацепилась взглядом за изображение. Как точно я помню эти мгновения! Слабое удивление перерастало в стойкое изумление по мере того, как я всё дольше водила глазами по картинке. Как хорошо я помню траекторию этого взгляда! Сверху вниз, потом — снизу вверх по незнакомому профилю. То, что высвечивалось передо мной, нисколько не уступало моим итальянским звёздам. По степени красоты Это стояло на одном уровне с ними. «Этого не может быть. Они самые красивые. Подобного им, равного им не может быть». Но впечатление опровергало убеждение. Ревность уже топила сердце. Как! Я нашла, я открыла, я возвела на пьедестал дивные совершенства, а тут приходит некто, не имеющий вообще никакого отношения к моему созвездию, и спокойно встаёт на этот пьедестал, для него вовсе не предназначенный! То, что он совершил, меня не волновало. После Уимблдона Горана, после взорванных небоскрёбов, после «Falco a meta’» Гриньяни все остальные деяния казались мне малозначившими, пытавшимися дойти до высот величия, но застревавшими где-то на полпути. Но его образ! Откуда взялась эта дерзость вмешаться, затеять спор и не проиграть! Спокойно давать интервью, будучи уверенным, что тебе обеспечено, пусть и не единоличное первое место, но сообладание золотом! Или он даже красивее? Да нет, не может быть. Кто он такой? Свен Ханнавальд. Немец. Ещё интереснее. Откуда в Германии взяться такому лицу? Архитектура, Гёте — это понятно. Просто симпатичный — это понятно. Что-то там создавший — это понятно. Но взлетевший до высот моих самых драгоценных завоеваний — это никуда не годится. Нет! Надо его как-то спихнуть обратно. Его красоту надо как-то дискредитировать. Что-то такое должно быть, что не выдержит сравнения с моими повелителями и повинующимися. И я стала соображать, что бы это такое могло быть. Во-первых, немец. Ты не взрос ни с прекрасным итальянским языком на устах, ни под южным жарким солнцем — эти достоинства тебя не позлатили. Во-вторых, ты спокоен и холоден. Твоя жизнь не итальянские страсти, а холод твоей земли. В-третьих, ты, наверное, блондинчик, хотя это не определено: ты был в шапке. Но, скорее всего, блондинчик, а это не мой тип в частности и не совершенство вообще. И в-четвёртых и самых главных, я не хочу — царить на всех вершинах будут лишь те, кого я люблю. Я вспомнила красоту Гриньяни в «La mia storia tra le dita», полутени в «Destinazione paradisо», контур изгиба губ в «Falco a meta’» и то, что он творил своим голосом, я вспомнила не превзойдённого никем, невозможно красивого Филиппа. Ревность, беспокойство и изумление оставили меня. Все проблемы были решены. Ведь я была всемогуща! А после шли открытый чемпионат Австралии, новый клип и интервью Гриньяни, «Azzurro» «МР-2» и разговор с ними в студии «Magic.tv»… В начале 2002 года Ханнавальд ещё два раза прошёлся по моей жизни. Включив телевизор на десять-пятнадцать минут раньше начала теннисного матча, я попала на хвост трансляции очередного этапа соревнований по прыжкам на лыжах с трамплина. «Ах, да. Там же этот Ханнавальд должен выступать. Он что-то такое совершил в начале года. Надо посмотреть, что это такое теперь». Ни малейших злости, досады и ревности у меня к нему не было. Давно было выяснено, что он не угрожает моим храмам. Я спокойно дождалась его появления. Как и полагается сильнейшим, он расположился в замыкающей группе: шёл то ли вторым, то ли третьим с конца, а, может быть, даже и последним. Не помню. Стал он вторым, третьим или выиграл тогда — не помню тоже, но то, что результат соответствовал рангу и той шумихе, которая была в своё время поднята, осталось в памяти. «Ну правильно. Он один из сильнейших, так и должен выступать», — подумалось мне. Никаких других мыслей не было. Эмоций не было совсем. Мне бы сейчас…