РАЗЛОМ. Глава 4
Олимпиаду я смотрела как обычно: записывала фигурное катание, уделяла внимание биатлону, хоккею и лыжным эстафетам. Ханнавальду досталось несколько холодных и не очень лестных слов по завершении соревнований. Холодных — потому что я спешила на «Video Italia», не очень лестных — потому что две третьих золота нацепил себе на шею Симон Амманн. Симон Амманн. Трижды болван. И Джина. Трижды дубина. Со следующего года я его просто терпеть не могла. Тогда же это пронеслось лёгким бризом, дымком от очередной сигареты… Наступал март. Март с Сан-Ремо и Сан-Ремо с Гриньяни, его новой песней, его новым диском и первой позицией во всех классификациях на долгие месяцы… Риккардо Фольи и Андреа Бочелли, «883» и «Gazosa», Джиджи д’Алессио и «Velvet», да разве всех упомнишь? Мои сады цвели и плодоносили, а я лежала под их ветвями и наслаждалась, наслаждалась, наслаждалась… Открытый чемпионат Франции по теннису расположился на стыке весны и лета. За ним следовал чемпионат мира по футболу. Аргентина попала в чудовищную группу вместе со сборными Англии, Швеции и Нигерии, и прямую трансляцию первого матча я добросовестно проспала. Ещё валявшись в постели, я услышала за полуприкрытой дверью голос матери, разговаривавшей с кем-то по телефону.
— Мама, ты с кем говоришь?
— С Сашей.
— А, ну спроси у него, как аргентинцы сыграли.
— Сейчас. Саша, как сборная Аргентины с Нигерией сыграла? Выиграла 1: 0.
Выиграла… Надо посмотреть повтор… Телек я включила, как обычно, минут на пятнадцать раньше повторной передачи и попала на окончание матча сборных Парагвая и ЮАР. Ты двигался прямо на меня. Я широко открыла глаза. Сказать, что ты был прекрасен, — не сказать ровным счётом ничего. Это было откровением, вторым пришествием. Передо мной жило невозможное, невероятное. Всё то, что я видела на экране ранее и считала венцом творения, все образы совершенства, все типы красоты, шествовавшие перед моими очами целый год, — всё померкло в единый миг. Я извлекла на свет божий наследие веков и тысячелетий, достояние культур и цивилизаций, сокровища искусства многих поколений. Мифология, Амур и Эрос, Антиной, Давид флорентинца были сметены в мгновение ока. Я воззвала к глубинам своего воображения, которое отнюдь не считала бедным, но самое прекрасное и дерзкое в могуществе своего очарования погасло, как задутая ветром свеча. Ты стоял выше, неизмеримо выше всех высот, когда-либо существовавших на свете. Твоя красота была не небесной — занебесной, неизъяснимой, сверхъестественной. Я упивалась ею и новыми горизонтами. Сегодня же ты войдёшь в мои фантазии и станешь главным действующим лицом. Сегодня же я устрою тебе фотосессию, а потом… «Потом» вибрировало во мне струнами сотен неизведанных дорог, по которым тебе предстояло пройти в моём воображении так же, как ты проходил по полю — ведя, дриблингуя, поражая и захватывая и своим талантом, и своей красотой, разворачивалось поворотом головы, взметалось взмахом ресниц, раскрывалось движением губ, и всё это не имело себе подобного ни по своей игре, ни по уровню совершенства. Почему я приняла тебя сразу без вопросов и сомнений, а Ханнавальда — так холодно, почти неприязненно? Почему я не испытывала и тени раздражения, хотя все мои любимчики были отодвинуты на второй план, а моя фантазия потерпела сокрушительное поражение, отступив в своей немощи перед этой изумительной красотой? Ты намного, намного красивее Ханни, да ещё в моём излюбленном типе, да ещё из страны по соседству с моей драгоценной Аргентиной, любовно овеянной детскими грёзами с далёкого 78-го. Я валялась в постели, слагая гимны самому сладостному фиаско своих иллюзий. Но есть и другой ответ на вопрос о причинах твоего превосходства над Ханни в моём сознании и мгновенного вторжения в мою душу. В начале года я была так зациклена на итальянцах, что всё, кроме Горана, касавшееся моей жизни, рассматривалось как чуждое и ненужное. Мне было достаточно того, что я имела, всё остальное отбрасывалось, да у меня и не было времени на это остальное: вещание «Video Italia» велось круглосуточно. В июне же меня не то что потянуло на новое, но я так привыкла хватать положительные эмоции, коллекция видеоклипов Гриньяни была почти полностью собрана, стройные сюжеты с Марио и Филиппом так ясно отпечатывались в моём сознании, что власть урагана, поднятого твоим появлением и уносившего меня в неизведанные просторы, была признана безоговорочно. И над всем этим возвышалась твоя красота, не имевшая себе равных…
Аргентинцы выиграли у Нигерии 1: 0. Гол головой забил Батистута. К началу очередного матча сборной Парагвая, на этот раз с испанцами, в моих видеозаписях появился шикарный сюжет с тобой: ты давал интервью, говорил по-испански и играл на гитаре. Испанцам вы проиграли, но какое это имело значение: каждый день тебя показывали по «EuroSport», и новое освещение, новый ракурс, взгляд и движение руки, линия подбородка и контур скул пленяли меня всё больше и больше. Даже вылет Аргентины не воспринимался трагически. Впереди у вас была игра со сборной Словении, позади твоего лика у меня был записан новый клип «МP-2». Словенцев вы разбомбили 3: 1 — как раз то, что было надо для выхода в одну восьмую финала. «Какая красивая кожа!» — услышала я от мамы, уже после окончания матча зашедшей в мою комнату, кажется, за картами, и снова, обернувшись на выходе: «Какая красивая кожа!», и снова, вечером за игрой в нарды: «Ты помнишь те кадры? Какая у парня красивая кожа!» Помню ли я! Помню ли я, когда ты говорила об этом три раза! Помню ли я, когда эту кожу уже ласкали пальцы Филиппа! Помню ли я, когда ты получил травму, играя в одной восьмой финала против сборной Германии (против фашистов поганых, впрочем, эпитеты постепенно менялись: я узнала, что ты выступаешь за «Баварию»)! Я помню всё.