Я засну, засну там, и тебя не будет, хотя бы на миг. Тебе 9 ноября будет тридцать два. Я дошла до переориентации, когда мне было тридцать три. У тебя есть время. Но жутко, что даже переориентация разрушается и меня разворачивает на былое, банальное. И это всё ты со своей любовью.
Стать жалкой, невыносимо жалкой и непередаваемо безобразной. Но это кошмар и горечь, а не боль. Переспать с кем-нибудь, чтобы тебя обрюхатили, и пойти на аборт. Авось сдохну от наркоза. Но это досада, а затем освобождение, а не боль.
Дойти до самых сокровенных глубин, до сути своей любви, до истока этого стремления, чтобы лучше понять и познать её. «Тебе про любовь надо читать», — говорил Олег, таща книги с политическими обзорами. «Не надо. Мне своей хватает», — отвечала я с томной грустью. Нет. Не хватает. Только абсолютная любовь порождает абсолютное страдание. Но как я дойду до её сути? Это значит разрезать её, раскроить на части. Нет, существует рентген. Приложи, познавай, испытывай. Твори.
Нельзя даже покончить жизнь самоубийством. Я застряну в переходе на это самое абсолютное страдание. К тому же, бог накажет меня за то, что, уйдя от него в своей жизни, я заставила его переложить это страдание на другого человека, то есть породила такие же долгие и несчастные тридцать восемь лет. И тридцать восемь лет мне придётся торчать в переходе. Может быть, всё это записать подробно, чтобы любовь яснее и упорядоченнее встала передо мной, и тогда я пойму её роль и значимость? Разобраться во всём. Поставить на место фантазии, иллюзии, отделить их от реальности, оставить Ханни и Санта Круса в их жизни, а себя — в своей. Наклеить на всё ярлыки, написать цену и подбить итог. Свен, наверное, уже это сделал, и всё у него прекрасно и правильно. Сначала у него идут призы с кубками, потом — дом с крышей, затем — ребёнок с распашонками, после — тарелка с ложкой, постель с Надин и счёт в банке, а в конце — гроб с крышкой. Да здравствует немецкая аккуратность! Хайль, штандартенфюрер! Можно, наверное, всё это сделать. В принципе, теоретически. Но только другому человеку, а мне это не подходит, ибо я тогда уже буду не я, а упакованный бифштекс на прилавке.
А, может, ты разжирел, стал противным, самодовольным и глупо напыщенным в своём прими-тивном счастье? И это тоже мука. А, может, мне записать всё это, чтобы когда-то, переведённое, ты прочитал и спросил мою мать: «Она это придумала или пережила?» И, узнав, что пережила, не сможешь от этого отойти, и твоя продолжающаяся жизнь станет стыдом и позором за мою законченную и утратой за твоё несбывшееся. И это тоже мука. Нет, ты прочитаешь, когда я ещё буду жива. И подашь на меня в суд за мои слишком смелые фантазии, мелочно назвав их клеветой. И я проиграю. И буду сидеть в тюрьме за свою любовь.
Зачем, зачем я ещё есть на белом свете? Я часто, очень часто ставила в суть событий равновесие. Если предположить, что здесь тоже дело в равновесии? Познала абсолютную фантазию — познай абсолютную реальность, познала абсолютную красоту — познай абсолютное уродство своей собственной жизни, познала небывалые приобретения — познай небывалую утрату, познала насыщенность своей жизни — познай полный вакуум, познала всемогущество — познай полную беспомощность, познала абсолютное счастье — познай абсолютное горе. Это тоже может быть. Или в этом уже что-то есть. Но если продолжить перечень? Познала абсолютный конец — познай абсолютную незавершённость. Если уход, как и в прошлом году, окажется неокончательным? И мне так легко будет поддаться на новый, третий виток. С каким пылом я снова перекочую в свои фантазии! Нет, не сходи с ума. Достаточно двух раз. Достаточно равновесия.
Иногда ещё из моей комнаты доносятся звуки телевизора. Иногда я ещё прибавляю громкость. «Rasmus». «Destination Darkness». Почему же в 2001 году это называлось Гриньяни «Destinazione paradisо»? Элис Купер. «Poison». Почему же в 2002 году это было «Lunapop», «Un giorno migliore»? Domani sara’ un giorno migliore. Vedrai. Grazie. L’ho visto. «Def Leppard». «Love Bites». Да вы сговорились, что ли?
Моника Лирхауз. Комментирует итоги первого тура чемпионата Германии по футболу. И всё у неё прекрасно. И она не страдает из-за Ханни, ушедшего навсегда. Нет ей до него никакого дела. Какая она счастливая! Санта Крус. А вот ты борешься и присутствуешь. А Ханни смалодушничал. Подурнел. Нет, погрустнел. А ведь и в конце июля ты был такой же. Ты знал. Ты любишь его. Ты тоже несчастен. Салихамиджич отпустил волосы, ты постригся. Как Свен 30 января 2006 года, когда появился в «Beckmann» по ARD. Это был мой последний полёт. В феврале во время Олимпиады шла только ретроспектива. Ты мрачен, потому что любишь его и знаешь, что он не вернётся. Я люблю тебя, Роке. Я люблю тебя больше. Ты лучше, ты красивее. Ты не меньше перенёс — и травм, и отсутствия, и интриг. Просто всё это не тиражировалось так занимательно и так подробно. Останься со мной навсегда. Но и ты не останешься. И этот день придёт. Ты уйдёшь на покой, а я… Стоп. Вот оно, абсолютное горе, вот оно, последнее страдание, вот он, полный вакуум. Ты уйдёшь. И это — мой конец. Дорога пройдена. Всё известно. Я разобралась, всё встало на свои места. Ты уйдёшь.