— Ну и чтобы закончить немецкую тему, надо сказать, что в конце июля после благотворительного матча паралимпийской сборной Германии со сборной по прыжкам на лыжах с трамплина (не удивляйтесь, такие матчи часто проводятся) состоялось окончательное прощание Ханни. Слухи о том, что он всё-таки вернётся, постоянно муссировались, многие болельщики на это надеялись, не исключал этой возможности и сам Ханнавальд, он тоже так хотел… Но вот заявил, что его уход окончателен и никакого возвращения не будет. Две тысячи зрителей провожали его, и Ханни не смог сдержать слёз… Что он будет делать теперь? Сам он ответил: «Не знаю». Наверное, займётся семьёй. В конце июня у него и у его подруги Надин Лоренц должен был, ну, точнее, не должен был, а родился ребёнок…
Наталья Леонидовна сжалась на диване, боясь хоть как-то выдать своё присутствие. Ей видны были только небрежно завязанные в узел волосы, левое ухо, контур щеки и рука, неподвижно лежавшая на подлокотнике. Мать могла лишь представлять, что творилось в её душе; внешне Джина оставалась бесстрастной. Она прослушала передачу до конца, не забыла переключить на «Radio Italia TV», посмотрела анонс и только потом выключила телевизор. Поднялась наверх, спустилась с чашкой, прошла в кухню и возвратилась назад, налив чаю. Снова спустилась, теперь уже с пепельницей, и опорожнила её, как раньше наполнила чашку. Поднялась наверх, спустилась снова и достала из антресолей машинку, к которой не прикасалась месяца три, поднялась в последний раз и исчезла за прикрытой дверью, не проронив ни слова. Отрешённость якобы присутствовавшего хладнокровия пугала мать. Так же, как и дочь, она боялась вообразить, через что предстоит пройти в ближайшие дни. Ей и Джине. Сорок минут протекли в гробовом молчании. Наталья Леонидовна следила за стрелкой часов; на сердце скребли кошки. Она не посмеет, она не сможет, у неё просто не хватит сил… Наконец из-за двери пробилась тонкая полоска света. Немного погодя застучала машинка. Мать вздохнула и перекрестилась, зная, что, печатая, Джина немного забывается. Прошла к себе, выпила лекарство и легла. Завтра надо встать пораньше и посмотреть, что с Джиной. Машинка стучала, хоть и с перебоями. Стук, молчание, стук, затянувшееся молчание — Джина выкуривает очередную сигарету, стук…
Встала Наталья Леонидовна в одиннадцатом часу. Стук доносился реже, но он раздавался — это было главное. Надо позвонить Лолите и отпустить её на сегодня, потом обзвонить предполагаемых визитёров и сказать, что жутко разболелась голова. Так. Сделано. Машинка замолкла. Мать прохаживалась возле прикрытой двери, потом решилась и взялась за ручку. Джину она заметила не сразу; та сидела между кроватью и креслом, неловко повернувшись, бессознательно смотрела перед собой ни на чём не фокусировавшимся взглядом и еле слышно шевелила губами:
— Был порождением ума
Ты, как считала я сама,
Когда оригинал страна
Похоронила.
И ощущением вины
Не стала смена фаз луны,
Которая меж звёзд и тьмы
Свой путь чертила.
Гибель Сенны всплыла лишь оформлением к услышанному вчера. Мать видела измождённую сорокалетнюю женщину с безумным взглядом. Халат съехал с левого плеча, свалявшиеся волосы свисали на правое. Синяки под красными воспалёнными глазами, иссохшие бледные губы, посеревшее лицо. Комната, раньше немного аскетичная, являла зрелище под стать обитательнице. Простыни были смяты, подушка — сбита, скомканные носовые платки валялись повсюду вперемежку с испечатанными листами, тусклым пятном темнели на столе две колоды карт, которые Джина не брала в руки более пяти лет, и пол, и мебель, и постель были усеяны пеплом. Нечего было и пытаться разговаривать с нею. Мать вздохнула, приходилось только ждать.