— Я тебе чай принесу, — спустившись и пройдя в кухню, Наталья Леонидовна открыла хлебницу, хотя всё было ясно заранее. Джина не взяла в рот ни крошки, и бог знает, когда она вообще прикоснётся к еде.
— Ты бы легла, я посмотрю программу.
Включив телевизор в гостиной, мать убрала громкость и призадумалась. Ей надо было определить главное и… Попытаться избавить Джину от этого, отвлечь второстепенным, переключить внимание на абсолютно постороннее или вскрыть рану, ясно обрисовав ей реальность и расставив все точки над «i»? Голова не работала, всё было непонятно, а больше всего болело сердце за несчастную…
Нет, так нельзя, нельзя перескакивать, так ни в чём не разберёшься. Узнать, где главная боль. Во-первых, отсутствие трансляций, во-вторых, невозвращение, в-третьих, ребёнок. Трансляции. В 2004 году Джина смотрела и не увидела ничего. Интервью пошли к зимней сессии, летом ничего не было, хотя уход тогда только предполагался. В 2005 году всё было сказано за два дня до субботы, в четверг, и Джина ревела, не обращая внимания на то, что репортаж пошёл в записи. В воскресенье сохранили прямую трансляцию, но в перерыве, заполнявшемся в 2003 году сюжетами с участием Ханни, не показали его, не отдали дань уважения тому, чей уход состоялся и под действием СМИ в том числе, ведь давление жало отовсюду… Вряд ли можно было серьёзно надеяться на явление его лика, если два года подряд такового не было. Повертев телевизор так и сяк, Наталья Леонидовна отбросила первый пункт в сторону. Теперь невозвращение. Жила или не жила дочь этой мечтой? Пусть и в очень малой степени? Да. Она видела его в декабре в шлеме и комбинезоне, в конце января, по-прежнему худого, стройного, неразъевшегося, неопустившегося, она в своих фантазиях вдыхала в него фанатизм Сенны, и отрывок стихотворения, посвящённого его гибели, шептала не случайно — правда, скорее бредила, нежели проводила параллели. Но и сам Ханнавальд намеревался. Интересно, на что он рассчитывал? Безумие легко могло прийти в мозги Джины, её извилины всегда были набиты бреднями, но в эту холодную арийскую голову, вдобавок, прочищенную первоклассными специалистами… Джина легко отрывалась от земли… Так ведь и Свен отрывался! Они делали это вместе, только каждый — на свой лад. В этом суть. Гармония и единство потеряны. Согласия нет — им нечего больше желать сообща. Джина была счастлива хотя бы тем, что хотела, как и он, и по её мировоззрению одно накладывалось на другое где-то там, в том царстве тахионов, в едином информационно-энергетическом пространстве. Но ведь приходилось ей спускаться, и не слышала она о попытке второго возвращения, и не могло оно, несостоявшееся, уже оформленное задним числом, так больно ранить, это был просто повтор прошлого августа. А что, если дикая мысль снова посетила её? А что, если она снова накручивает себя уже третьей попыткой? А что, если налагает на себя ещё один крест, ещё один год? Ведь для её воображения возможно всё, и попасть в это рабство слаще свободы. Надо её об этом спросить, как-то выведать. Не сейчас, конечно: она сама ещё не понимает. Никто не может жить без желаний, и их безумие пропорционально силе иллюзии. В этом только предстоит разобраться. Поставив галочку на втором пункте, Наталья Леонидовна перешла к третьему, самому объёмному и самому мучительному, как считала она со вчерашнего дня. Ребёнок разбивал слишком многое. Джина так долго пленяла себя любовью Роке и Свена, красота всегда шла для неё на первом месте, тем более — двойная, в одной стране, на одном языке, без границ. Судьбы одного и другого были близки. Талант Санта Круса проявился бы ярче, если бы не бесконечные травмы, и что мог сотворить Свен, если бы не его синдром! Она соединила их, летая, на небесах, а явь так грубо разрушила сказку, и не одну. Бог знает, сколько их было при такой приверженности к мифам! И тут мать вспомнила, как Джина, анализировав греческую мифологию, сопоставляла её с походами Александра Македонского, с географией, с астрономией. Быстрый Меркурий — и год длиною в восемьдесят восемь дней для реальной планеты, сходящиеся горы — и узость проливов, рай за почти непроходимыми кряжами — и цветущий Китай за вершинами Гималаев, и устремлённость Александра туда же, на восток, в надежде обрести этот рай. Нет, не отвлечённо сопоставляла она всё это, как решала задачи повышенной сложности при её нелюбви к математике! Не в скуке разума, томимого отсутствием Ханни и Санта Круса, искала аналогии. Она соединяла порождение постороннего ума с реальностью, обеспечивая эту общность и для собственного. То ли Джина взлетела выше греков, то ли Ханни оказался слишком низко — связи не было. Не сбылось, рассыпалось, умерло. Ладно! Но это была только одна боль. За ней логично вставала ревность. Наталья Леонидовна соображала, были ли в мечтах Джины намёки на её совместную жизнь с Ханни, на рождение ребёнка. Так или иначе, но родить и остаться в живых с её сердцем Джина могла только в Германии, пойти на девять месяцев без курения, последующие заботы и вытекающий из них отказ от полётов фантазии она решилась бы только из-за ребёнка от Ханни. И это взяла другая женщина, она увела Свена, она повязала его семьёй, не испытывая при этом никаких мучений, поглощённая совсем другими заботами. Джина любила Ханни больше, она терзалась, она страдала, она тащила из глубин сознания идею вседозволенности, возможность материального посмертного воплощения, конечное торжество справедливости, несовершенство и незавершённость земного пути — и всё ради того, чтобы он, прозрев раньше, меньше оплакивал свои несчастья. Нужно было это ей самой, ей, изначально пассивной, ей, в основе которой лежало созерцание, как же! Она была готова услаждать его уши возможностью любого чуда, призывать его к терпимости, сравнивая его судьбу с другими, более горькими, и указывая ему на более вопиющие несправедливости, чем те, которые свалились на его голову. Она была умна и неординарна: чего стоил один её парадокс о невозможности вечного страдания за, пусть и очень большое, но конечное количество зла, которое творит в своей жизни плохой человек, и о невозможности вечного блаженства за, пусть и очень большое, но конечное количество добра, которое творит добрый, да и блаженство притупляется, как и мука, если растягивается на вечность. Надо, кстати, об этом ей напомнить. Не пригодилось одному, пусть хоть ей поможет! О чём же это она? Ах, да. Джина любила Ханни больше, бескорыстнее, она искренне отдавала его первейшей в мире красоте и так грубо была растоптана. Только на это и сгодились его лыжи. Будь Джина скотиной, блядью, преступницей, стояло бы за ней тяжкое преступление, убийство — тогда она могла принять этого ребёнка от другой во искупление своих грехов. Но она была невинна, а Свен всё-таки пригвоздил её к кресту, избрав для этого единственное, что могло её пригвоздить, — своё собственное несчастье! Та женщина была для него более чуждой, пусть и красивой, — какая красота не приедается! И он избрал её, не попытавшись найти роднее и ближе. А, может, пытался. Сколько в этом было его инициативы и сколько — её? Стремился ли он к ней или бежал от своих неудач? Что-то в этой истории было неясно, Свен и ребёнок как-то не сочетались. Не поставил ли он на ребёнка, надеясь сорвать своё возвращение? В глупости своей забыв, что, причиняя боль своим поклонницам, счастья не наживёт. По молодости своей не ведая, что и ребёнок станет обыденностью, а от желаний своих он не избавится никогда. Он хотел, чтобы у него всё было нормально, всё было, как у людей. И женщину себе завёл, чтобы всё было нормально. И ребёнка родил, чтобы всё было нормально, чтобы убедить себя и показать другим, что у него всё нормально. Но ничего не было нормально. Он бы вернулся, если бы всё было нормально. И об этом надо сказать Джине, когда она станет понимать. Итак, разбитые мечты, поверженная ориентация, предательство, ревность, и всё это упало на Джину, на её единственное чадо, на её родную дочь, на красавицу Джину, на умницу Джину, которую три-четыре года назад не только мужчины, но и женщины считали семнадцатилетней девчонкой, пока она не открывала рот и не начинала излагать подробности о древнейших империях, индийских ведах, злодеяниях Меровингов, мавританском следе в архитектуре Толедо. Она цитировала сонеты Микеланджело и, очарованная красотой слова и камня, поднималась над суетой, уносилась в просторы Вселенной и там уже вспоминала о красном смещении и о теории относительности. Она любила Олега, и тот считал склад её ума гуманитарным, потому что ему доставались сокровища литературы. Она не любила Валентина, а тот считал, что склад ума у неё технический, поскольку получал от неё дефектные ведомости и размышления о починке радиоприёмника. Джина была многолика, и даже балбес Роман удивлялся, когда она перескакивала от Санта Круса к Достоевскому, а от Ньютона — к Свену Ханнавальду. Если бы она ограничилась только познанием и холодным анализом, так нет: созерцание погубило её. И это отвратительное чудовище, эта белоб