ожности при её нелюбви к математике! Не в скуке разума, томимого отсутствием Ханни и Санта Круса, искала аналогии. Она соединяла порождение постороннего ума с реальностью, обеспечивая эту общность и для собственного. То ли Джина взлетела выше греков, то ли Ханни оказался слишком низко — связи не было. Не сбылось, рассыпалось, умерло. Ладно! Но это была только одна боль. За ней логично вставала ревность. Наталья Леонидовна соображала, были ли в мечтах Джины намёки на её совместную жизнь с Ханни, на рождение ребёнка. Так или иначе, но родить и остаться в живых с её сердцем Джина могла только в Германии, пойти на девять месяцев без курения, последующие заботы и вытекающий из них отказ от полётов фантазии она решилась бы только из-за ребёнка от Ханни. И это взяла другая женщина, она увела Свена, она повязала его семьёй, не испытывая при этом никаких мучений, поглощённая совсем другими заботами. Джина любила Ханни больше, она терзалась, она страдала, она тащила из глубин сознания идею вседозволенности, возможность материального посмертного воплощения, конечное торжество справедливости, несовершенство и незавершённость земного пути — и всё ради того, чтобы он, прозрев раньше, меньше оплакивал свои несчастья. Нужно было это ей самой, ей, изначально пассивной, ей, в основе которой лежало созерцание, как же! Она была готова услаждать его уши возможностью любого чуда, призывать его к терпимости, сравнивая его судьбу с другими, более горькими, и указывая ему на более вопиющие несправедливости, чем те, которые свалились на его голову. Она была умна и неординарна: чего стоил один её парадокс о невозможности вечного страдания за, пусть и очень большое, но конечное количество зла, которое творит в своей жизни плохой человек, и о невозможности вечного блаженства за, пусть и очень большое, но конечное количество добра, которое творит добрый, да и блаженство притупляется, как и мука, если растягивается на вечность. Надо, кстати, об этом ей напомнить. Не пригодилось одному, пусть хоть ей поможет! О чём же это она? Ах, да. Джина любила Ханни больше, бескорыстнее, она искренне отдавала его первейшей в мире красоте и так грубо была растоптана. Только на это и сгодились его лыжи. Будь Джина скотиной, блядью, преступницей, стояло бы за ней тяжкое преступление, убийство — тогда она могла принять этого ребёнка от другой во искупление своих грехов. Но она была невинна, а Свен всё-таки пригвоздил её к кресту, избрав для этого единственное, что могло её пригвоздить, — своё собственное несчастье! Та женщина была для него более чуждой, пусть и красивой, — какая красота не приедается! И он избрал её, не попытавшись найти роднее и ближе. А, может, пытался. Сколько в этом было его инициативы и сколько — её? Стремился ли он к ней или бежал от своих неудач? Что-то в этой истории было неясно, Свен и ребёнок как-то не сочетались. Не поставил ли он на ребёнка, надеясь сорвать своё возвращение? В глупости своей забыв, что, причиняя боль своим поклонницам, счастья не наживёт. По молодости своей не ведая, что и ребёнок станет обыденностью, а от желаний своих он не избавится никогда. Он хотел, чтобы у него всё было нормально, всё было, как у людей. И женщину себе завёл, чтобы всё было нормально. И ребёнка родил, чтобы всё было нормально, чтобы убедить себя и показать другим, что у него всё нормально. Но ничего не было нормально. Он бы вернулся, если бы всё было нормально. И об этом надо сказать Джине, когда она станет понимать. Итак, разбитые мечты, поверженная ориентация, предательство, ревность, и всё это упало на Джину, на её единственное чадо, на её родную дочь, на красавицу Джину, на умницу Джину, которую три-четыре года назад не только мужчины, но и женщины считали семнадцатилетней девчонкой, пока она не открывала рот и не начинала излагать подробности о древнейших империях, индийских ведах, злодеяниях Меровингов, мавританском следе в архитектуре Толедо. Она цитировала сонеты Микеланджело и, очарованная красотой слова и камня, поднималась над суетой, уносилась в просторы Вселенной и там уже вспоминала о красном смещении и о теории относительности. Она любила Олега, и тот считал склад её ума гуманитарным, потому что ему доставались сокровища литературы. Она не любила Валентина, а тот считал, что склад ума у неё технический, поскольку получал от неё дефектные ведомости и размышления о починке радиоприёмника. Джина была многолика, и даже балбес Роман удивлялся, когда она перескакивала от Санта Круса к Достоевскому, а от Ньютона — к Свену Ханнавальду. Если бы она ограничилась только познанием и холодным анализом, так нет: созерцание погубило её. И это отвратительное чудовище, эта белобрысая гадина, этот мерзкий фашист, этот шиптар поганый (Джина считала сиё словосочетание самым страшным ругательством — тем охотнее мать одаривала им Свена) растаптывал её дочь безжалостно и равнодушно. Если бы он делал это величием своего таланта, уровнем своей красоты, надменностью знаменитости! Но он творил зло своей немощью, своим бессилием, своими неудачами и рухнувшими надеждами. Своим отсутствием, своим небытием, своим несуществованием. Нет, так не может… Это нонсенс. Наталья Леонидовна растерянно оглянулась. Полно! Свен не Джина, у него не хватило бы воображения. У него не хватило бы ни изуверства, ни жестокости. Для того, чтобы запереть Джину в этом карцере, требовалась гораздо более властная рука, в которой лежали бы ключи и от обителей, и от обстоятельств, и от связей, и не стоило задаваться вопросом, что было бы, если бы в первую неделю 2002 года она включила бы телевизор пятью минутами позже. Было бы то же самое. Двумя днями, неделей, месяцем раньше или позже, её всё равно выкинуло бы к его ногам. Это делал не Свен, это делал бог. Но почему? Для чего ему надо было мучить тихую безответную Джину, что он от неё хотел? Не мог же высший разум быть так глупо безответственным, так жестоко вздорным, так безапелляционно злобным. И мать встала перед тем же вопросом, над которым так долго и безуспешно билась дочь… Она тоже не могла его решить и снова перешла на Свена. Но ведь Ханни не знал о существовании Джины, его нельзя винить. Нет, можно. Ни Санта Крусу, ни ей — так пусть и никому!