Наталья Леонидовна распалялась всё больше. Женщина тихая и спокойная, она мирно предавалась невинным радостям: нардам, чаепитию, интересной книге, старому доброму фильму. И тут в жизнь её дочери врывается этот чёртов Свен, доводит её до отчаяния и рушит её мир! Вместо того, чтобы спокойно выспаться, позавтракать, посмотреть кино и поиграть с Джиной в нарды, она страдает за Джину и бродит в психологических изысканиях, она, в отличие от Джины, никогда не любившая Достоевского, и всё из-за этого белобрысого чучела! Мать ненавидела Свена решительно за всё: за то, что он сделал несчастной дочь, за то, что он не знал о её существовании, за то, что он красив, за то, что он немец, за то, что он родил ребёнка, за то, что он не вернулся, за то, что уходил так долго, за то, что не виноват. В воскресенье Ханнавальд оказался повинен уже в двух расстроенных жизнях. Его вина возрастала в геометрической прогрессии.
Мать снова поднялась к дочери. Ничего не изменилось.
— Ты бы легла, — повторила она. — Я смотрела: ничего по ARD, а на продолжение я тебя разбужу.
— Я боюсь… лучше сразу…
Эти четыре слова означали следующую мысль: «Я боюсь лечь спать сейчас, потому что между «лечь» и «заснуть» у меня уже ничего нет. Поэтому я буду накуриваться и бодрствовать ещё часов пятнадцать, чтобы лечь в постель окончательно измотанной. Тогда между «лечь» и «заснуть» пройдёт всего несколько секунд, и я не успею осознать разницу между предсоньем пятницы и нынешнего дня».
— Хоть поешь. Я принесу, а? Только кусочек шоколада…
Джина отрицательно мотнула головой. На пятое слово у неё не было сил.
Наталья Леонидовна спустилась в кухню и нехотя нарезала пару бутербродов. Села за стол перед тарелкой и чашкой кофе. В прошлом году Джину отвлёк Санта Крус. Чемпионат Германии начинается в пятницу. Примерно со среды должны пойти предобзоры в информационных выпусках. Значит, до среды… А ведь до среды сюда обязательно заявятся и доктор, и Алекс, и Зоя. Да и Лолита нужна. И каждому надо будет со спокойным лицом плести лживые фразы, объясняя самоизоляцию Джины. Только этой заботы ей не хватало.
— Она получила неприятные известия и теперь литературно их оформляет, воображая, что страдает. До пятницы, понятно, когда начнётся чемпионат Германии.
— Те самые неприятные известия, которые она ждала? — постарался подделаться под безмятежные интонации Натальи Леонидовны Алекс.
— Вы немного странно сформулировали вопрос. Она не ждала неприятных известий. Известия вообще могли не поступить. Если она чего-то и ждала, то, скорее, в надежде на то, что они будут приятны. Они оказались негативом — вот она их и отпечатывает, сваливая с головы на бумагу.
— Но вы немного странно сформулировали метод лечения. Это по меньшей мере так по-детски… Допустим, я переживаю большое горе: потерю близкого человека, неожиданное предательство. (Ни один мускул не дрогнул, она непроницаема.) По-вашему, я должен записать существо и дату случившегося — и избавлюсь от боли?
— Это, конечно, слишком примитивно. Во-первых, с вашим умом вы должны чуточку получше разбираться в Джине. Известия, которые она получила, лично её не касаются — они затрагивают её косвенно. Вы же знаете: она ориентирована на отображение жизни. Соответственно и известия становятся как бы вторичны, производны. Так что о предательстве, измене, любви с убийством речь не идёт. Во-вторых, вам известны и её странности. Если бы половина её вкладов в банке сгорела, она не шелохнулась бы. А вот если «Бавария» проиграет — это уже беда. Сами выводите заключение. В-третьих, я не говорю о распечатке сущности дела. Вы чем-то неприятно поражены, у вас упало настроение. Вы же не берёте лист бумаги и не пишете на нём: «Сегодня в 14.00 я застал свою любовницу на месте преступления и был глубоко уязвлён её дурным вкусом». Если вы хотите избавиться от этого, вы должны проанализировать своё и её поведение, совершить экскурс в историю и попытаться найти там знамения грядущих бед, собрать в единое связное целое мысли, которые вас посетили, и чувства, через которые вы прошли, сравнить исходную позицию с той, каковую вы на сей день имеете, вычесть из большего меньшее и определить разность. Если она окажется ничтожной, переживания сами собой рассыплются до сумерек. Если она окажется значимой, вы излагаете это на бумаге, прибавляя для красочности известный налёт трагизма, и расписываете план будущих действий, исходя из новой обстановки. Пока вы будете этим заниматься, вы будете естественно отвлечены чистой механикой дела. К тому же время будет лечить вас, как оно лечит решительно всё. После вы захотите есть — и материальная сторона жизни отнимет вас у ваших горестей. Завтра вам будут ставить кондиционер, послезавтра друг позовёт вас на свадьбу, а в пятницу начинается чемпионат Германии по футболу. Сами судите, как полезно уметь писать, да ещё человеку, основательно подкованному Достоевским.