— А что ты хотела? Уже тогда испытывать ревность и знать, что репортажей больше не будет? Так было бы лучше?
— Я не знаю, я ничего не знаю. Если бы тогда стало известно… Может, на сегодня я уже бы притерпелась, и сейчас мне не было бы так больно, — Джина закрыла лицо исхудавшими руками. Слёзы, которым так долго не было выхода, катились по тонким пальцам, по ладоням, по запястьям…
— Да нет. Мне кажется, раз уж бог судил, чтоб не ведала и блаженствовала, хорошо, что так вышло. Лучше испытать счастье, не ведая, что это всего лишь иллюзия. Увидеть какой-то просвет, который помог тебе жить и скрасил зиму.
— Но это была всего только бумага, заклеивавшая окно.
— Джина, я никогда не защищала чересчур рьяные фантазии и бег в них из реального мира. Но если бы тебе пришло в голову пробежать по другим каналам в перерыве между попытками, ты бы и сейчас оставалась в своём стабильном состоянии. В данном случае, сегодня — я за него. Может быть, завтра я изменю своё мнение и скажу, что знание пошло тебе на пользу.
— Из чего это будет следовать?
— Но я же и сама ничего не знаю, как и ты! Подожди, в конце концов. Ты сейчас соображать, связывать слова не можешь. Наберись терпения. Хватило на три с половиной года — хватит и ещё на три с половиной месяца.
— А для чего терпеть?
— Да чтобы определиться. Что есть ты без него, что есть прыжки без него, что есть ты с Санта Крусом, что есть твоё воображение с прежним Санта Крусом и со Свеном в новом качестве.
— Я уже определилась достаточно ясно. Всё идеально просто. Итог — ноль.
— А Санта Крус?
— Я видела его сегодня. Он грустит. И вспоминаю, что он грустным был и в конце июля, когда я записывала товарищеский матч «Баварии». Просто потому, что он узнал раньше меня.
— А откуда ты знаешь, что он грустит именно из-за твоего Свена?
— Он не мой…
— Да откуда ты всё это знаешь? Полгода назад ты с пеной у рта готова была отстаивать совсем противоположные утверждения, и они оказались ложью. Может, и сегодня то, что ты имеешь, — ложь, а истина где-то посередине. Свет клином не сошёлся на твоём Свене. Намного естественнее предположить, что Санта Крус озабочен начинающимся сезоном и соображает, как бы прожить его без травм.
— Ты сама себе противоречишь. Если мне милее думать, что Санта Крус грустит из-за Свена, если мне хорошо оттого, что мы с ним едины в этой тоске, я и буду думать именно так. А истина… Слова даны людям для того, чтобы скрывать свои мысли. Сотри косметику, пропаганду, лицемерие, освещение… Что останется? Да и то будет не истиной. Абсолютная истина — там, наверху, после смерти. Там и познаем.
— Да, кстати, насчёт безмерности твоих страданий, ты определённо накатала что-то высокопарное об их бесконечности. Как же тогда твой постулат о невозможности бесконечного страдания и бесконечного блаженства и притуплении осознания постоянной боли и постоянного счастья?
— Я и не отрицаю, что когда-нибудь от этого отойду. Но, кроме невозможности бесконечного, существует ещё и возможность очень длительного, длящегося до самой смерти и долгое время после… Почему бог осудил меня на это? Я же ни в чём не виновата… Почему я разлюбила прекрасного Иванишевича, прекрасного Гриньяни?
— Не разлюбила бы ты прекрасного Горана — рыдала бы сейчас от его ухода в «Senior Tour», с которого трансляции не ведутся, и дежурила бы у «HRT-1», не разлюбила бы прекрасного Джанлуку — терзалась бы от его повторного брака и второго ребёнка.
Джина устало покачала головой.
— Нет, я ведь смогла отойти от этого и пять лет, и четыре года назад… Бог вёл меня через всё, чтобы наконец привести к Свену. А его-то я уже никогда не разлюблю. Если бы мне суждено было от него избавиться, я бы избавилась в прошлом году, как это всегда случалось с остальными. Но уже пятый год скоро пойдёт — и ни намёка на возможность избавления, впрочем, я и не хочу. Умереть с его именем на губах — это прекрасно. Сколько бы он горя мне ни принёс, я всё равно буду держаться за мою любовь к нему, испытывать страх от возможности её потерять и не желать потерять.