— А расположишь в конце всё-таки не ты и не так, как хочешь… Ты мне лучше вот что скажи. За четыре дня ты съела двести граммов хлеба…
— Ты взвешивала?
— Интегрировала. Блокадная норма в Ленинграде составляла двести пятьдесят граммов на работавших и сто двадцать пять граммов на иждивенцев. В день.
— Зимой большое количество энергии тратится на теплоотдачу. Я съела также и кусок шоколада… Немцы меня не хлеба лишают, а зрелищ. Хлеб вторичен, как и бытие. Давай, что ли, в нарды сыграем.
— Подожди. Карты.
— Что?
— Ты не гадала на картах больше пяти лет. Зачем ты их снова вытащила?
— Я не гадала, когда у меня было достаточно впечатлений. Теперь у меня их нет — и я собираю новые.
— Не очень хорошо забытые старые. Что ты хочешь найти? Т ы запутаешься в своих мужчинах: ведь в картах всего четыре масти. И, потом, они отражают реальную сторону жизни. Тридцать шесть карт, а ты хочешь спрогнозировать свои ощущения, определённо более многочисленные. Да и то, если они не налгут.
— Не хочу я ничего прогнозировать, просто время убиваю или отхожу от того, что мне не нравится.
— А твои французские карты я вообще никогда не любила. Один внешний вид у них чего стоит — облезлые, обшарпанные, оборванные…
— Я сделаю новые.
— А что тебе дали эти?
— У Ханни сердечная любовь. У меня дерево. Ему хорошо. Его любят.
— А тебя ждут.
— Я же знаю, кто меня ждёт. Меня ждёт Роман, который мне абсолютно не нужен.
— Тогда представь, что у Ханни сердечная любовь человека, который ему абсолютно не нужен.
— Значит, моя. Уже что-то.
— А, может, ещё чья-то.
— Значит, он по-прежнему вселюбим, и мне приятно.
— Послушай. Если предположить, что всё желаемое сбудется, что он тебя встретит, влюбится, увезёт, что ты будешь ждать от него ребёнка, — ты никогда не задумывалась, что после всего этого последует? Он же тебе надоест через два месяца. Ты в нём найдёшь больше недостатков, чем сейчас обнаруживаешь достоинств. Мечта станет явью — и разобьётся элементарно, реально, как чашка. Тебе нужно это разочарование, да ещё отягощённое будущим?
— Да, нужно, чтобы через это пройти, чтобы это испытать, чтобы получить эти два месяца.
— И увязнуть в обыденщине. И это только одно. Ты его не вернёшь. Ничем. И это сознание он неизбежно перенесёт на тебя.
— И будет относиться ко мне с ненавистью? Я не думаю, что он ненавидит другую. Тебе, конечно, приятно изыскивать то, что может меня отвлечь, и излагать версию за версией, да только я понимаю, что каждая из них проваливается по мере поступления.
— Я бы сейчас твоего Ханни убила бы, разрезала на мелкие кусочки и изжарила бы.
— Он невкусный. Жира мало, мышцы тренированные. А мне что бы дала?
— Ничего, раз тебе не нравится. Утка и барашек, конечно, в тысячу раз вкуснее.
— Так и тебе надо что-то для удовлетворения порыва, а не для сбора урожая.
— Да. Именно взять и убить.
Джина прищурила глаза и устремила их куда-то вдаль.
— Только Копчёный мокрушничать не станет. Не такое у него воспитание.
Эта копия не уступала оригиналу. Интонация, темп были выдержаны абсолютно идеально, акценты расставлены совершенно, мимика и жесты были бесподобны, настроение — безупречно. Наталья Леонидовна ахнула прежде, чем рассмеялась.
— Ну ты выдала…
— Да, я выдала, и я не знаю, что это. Литература, фильм? И что такое литература? Отображение действительности или бегство от неё? Ты скажешь: отображение, а как же тогда фантастика, сказки, мифы, закрученные сюжеты, никогда не существовавшие и без надежды на воспроизведение, эта долбаная любовь, никогда не жившая в ком-либо действительно? Действительность… Отображение действительности или отображение воображения? И всё это распечатывается, воспроизводится на экране, сбрасывается в реальность и становится ею, становится культом и формирует новый образ жизни и новое сознание. Где кончается одно и где начинается другое? Тысячи страниц, километры плёнки — что это такое? Я видела или только представляла, что видела, если всё оказалось обманом? Что первично, что вторично? Если вектор времени раскрутить в прямую из того, чем его сейчас представляет чьё-то воображение, сознание станет первично. Тот, кто об этом говорил, действительно так думал или хотел поставить во главу мира свой разум основой во всём? Я где-то что-то об этом читала. Чем это было — сознанием или бытием? Я не знаю, ты не знаешь, он не знает. Что более реально — мои мысли или твои, если всё это невещественно? Где истина, если он представляет её по-одному, я — по-другому, ты — по-третьему? Кто он, кто я, существуем ли мы на самом деле, и в каком качестве, и чем в основе? Его никогда не было — такого, какого я представляла. Он никому не нужен — такой, какой он существует сейчас. Ах, нет, кому-то нужен. Но не тебе и не мне — собой реальным. Реальность убила воображение, воображение изгоняет реальность, чтобы она оказалась далеко, стала маленькой, слабой и безвредной. Тогда её можно будет уморить голодом, забвением, чтоб она сдохла.