Лишь когда пройдёт достаточно времени, лишь иногда под влиянием этого удаления от реалий, по срокам, по бегу в мечту Джина станет думать: а не было ли всё то, что происходило со Свеном в течение трёх последних лет, такой же фикцией, какою она воспринимала свою собственную действительность, не были ли события, о которых вещал Терехов в так больно ранившем её репортаже, некой мнимой, несуществующей величиной или существующей так далеко, что она не могла на самом деле достать Джину, не могла произвести такие чудовищные опустошения в её мозгу? Ведь ещё тогда, 5 августа 2006 года, Джина говорила: «Так не бывает. Так просто не может быть. Это невозможно». И, чем дольше и дольше она будет думать об этом, тем всё дальше, всё нереальней, всё призрачней, всё более безболезненным и скорее преходящим будет представляться ей тот день. Справится ли она с этим или нет, Джина так и не узнает, но, подобно всем своим иллюзиям, станет воспринимать его жизнь, его уход и его семью как незаконченный, незавершённый сюжет, и самой могущественной, самой определяющей, самой судьбоносной силой, могущей вывести его в какую угодно (Джине, естественно, угодно) сторону, будет опять-таки звезда красоты Санта Круса.
Лишь изредка и не в ближайшем будущем Джина станет думать так, но тогда всё разворачивало её снова и снова на свою боль.
— Мистификация, мистификация… Мистификация — это не он, мистификация — это я. Ребёнок — это не главное. Кем я была? Собранием сочинений, своих иллюзий. Сенна их не разрушал — он только разбился. Иванишевич их не разрушал — он только ушёл из спорта. А Ханни прошёлся по ним полыхающим огнём и выжег полностью. Я опустошена. И это рождает ещё одно отчаяние. Ведь у бога были целых две возможности защитить меня от этого. Или Ханни бы оставался в своём стабильном состоянии (Джина ныне была уверена в своём счастье в первой половине года, и, как смехотворно и жалко ни выглядело, оно действительно было счастьем по сравнению с тем, в чём она находилась сейчас и ещё долго будет пребывать), и я по-прежнему бы парила в небесах, была бы самой собой, или бог бы вымел из меня эту любовь до того рокового дня. Я схожу с ума при мысли о том, что и то, и другое было возможным, естественным, разумевшимся, и ни то, ни другое так и не свершилось. Зачем, зачем, зачем я понадобилась богу такая, на этом срыве, на этом разломе? Почему, почему именно я? Я не знаю за собой прегрешений. Если они есть, пусть бог покажет мне их, тогда я успокоюсь хотя бы тем, что это справедливо. Почему я невиновна?
И долгие, долгие месяцы после Джина шаталась в этих вопросах, и мрачные дебри их неразрешимости мучили её не меньше, чем боль женщины. Ханни не просто родил ребёнка и обрёк Джину на ревность и терзания несопричастия и отторженности. Он разрушил её сущность. Джине предстояли бесконечные плутания в лабиринтах своего воображения; иногда ей будет казаться, что фантазия снова стала подвластна ей, иногда она почти полностью будет уходить в неё, но эти крохотные островки спасти её уже не смогут, потому что затеряются в океанах потерь. Ханни обрёк её на то, что она не заслужила, бог это позволил, именно такой она понадобилась богу, как будто до этого была невесть как счастлива, благополучна и незаслуженно одарена всеми милостями всевышнего. Именно она, и, хуже всего, невиноватая! Это было несправедливо. Лучше бы он её убил. Дело бога было неправедно.
— Это несправедливо! Лучше бы он меня убил! Дело бога неправедно! Это опровергает природу, это нарушает порядок вещей, это не провидение! — рыдала Джина.
Ханни разрушил её мечты; на смену им пришли мысли. И, как раньше она взахлёб предавалась мечтам, теперь она навзрыд предавалась мыслям. И, как раньше в фантазиях сплетались любовь и ненависть, но любовь побеждала, теперь в уме схлёстывались надежда и отчаяние, но побеждало последнее. Женись Горан сейчас, роди он ребёнка — какое впечатление это бы на неё произвело? Да ровно никакого. Она бы развела себя с ним — и всё. Женись Ханни до, роди он ребёнка после — и всё бы утряслось. Но она не разлюбила, бог ей это не дал, бог её забыл, Ханни был против неё, судьба ополчилась на неё, и даже время изменило ей.