«Я невиновна, я невиновна. Лучше бы я была повинна в чём-то! Укажи мне это, скажи за что — ведь я не знаю!» — и долго ещё рассудок будет противоречить себе самому, и долго она будет безуспешно пытаться собрать разбитое вдребезги, и части этого всё же сможет сложить, приложить друг к другу, но трещины между ними будут кровоточить непрестанно.
Пушкин и Лермонтов, Пастернак и Вознесенский, Данте и Гёте множили её беды. Печален страсти мёртвый след… Как та звезда, он был далёк… Неотвратим конец пути… Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу… Входящие, оставьте упованья… Тебе ль не быть с собой в разладе…
За что?
— Всё несправедливо на белом свете, всё несправедливо, — бормотала Джина. — Ты только подумай: он должен был пестовать в своей жене равнодушие к своей собственной персоне, только так он получал здорового ребёнка. Что бы было, будь на её месте я? Что бы получилось, если бы мне суждено было протащить через себя его второе невозвращение, повторный уход, его стрессы? Да ничего, у меня бы просто был выкидыш. Она прошла естественный отбор — не я. Такие, как я, не должны жить в этом мире. Таких, как я, нужно изолировать. Не опрокидывать на землю — я всё равно буду мешать. Другие будут ходить и натыкаться на меня — я буду мешать и в этом случае. Изолировать, выводить за ограду и расстреливать.
— Может быть, на её месте ты поступила бы так же. Защищала бы реальное, безразличная к чужому предполагаемому, предполагаемому без особых надежд, без всякого основания, однажды уже несвершившемуся и, скорее всего, обречённому в будущем.
— Нет, я так не смогла бы. Я не смогла бы защищать действительность, пусть и дорогую мне, принеся в жертву или просто испытав равнодушие к чужим желаниям, стремлениям и надеждам, хоть бы и само небо оставалось к ним глухо. Не я, не я, я оставляю это другим, пусть другие творят это, раз могут. Она оправдывала свои действия тем, что они, в конце концов, относятся и к нему. Она защищала ставшее своим, наплевав на того, который ей это дал. Пусть разбирается сам, что ему нужно было более, пусть сам выбирает из двух зол кажущееся меньшим для него. Для меня же и одно, и другое одинаково чудовищны.
— Если совершить экскурс в историю, можно будет отыскать и нечто ещё более отвратительное. Некогда так интересовавшие тебя Меровинги приносили в жертву своих отпрысков, венчавшись вторым браком, так как их новоявленные жёнушки, обеспечивая власть и земли своим собственным чадам, начинали травить детей от первой супруги.
— Да, это одно зло. Оно породило другое, когда представительниц слабого пола стали поскорее спроваживать в монастырь.
— И второе зло, взгромождённое на первое, не принесло блага, так как династия всё равно была низринута в… В каком году это было?
— В 751 Хильдерик lll был свергнут.
— И кто пришёл ему на смену? Ахонен?
— Нет, всего лишь Карл Великий. Правда, Хильдерик был низложен его папашкой Пипином Коротким, но, как это часто бывает, династия была названа Каролингами по промежуточному звену.
— Даа… Мир, бесспорно, был сотворён не для тебя.
— Фу, не цитируй затхлых английских романтиков.
— Предложи более интересное.
— Я не жила в этом мире — здесь я ничего и не заслужила. Слова принадлежат Джине и содержат гораздо больше, чем стишки какого-то Байрона. Есть и сюжет, и логика развития, и теория воздаяния, и философское осмысление, и развязка.
АГОНИЯ. Глава 3
Но Джина врала. В этих словах заключалось совсем другое. Джина вспоминала, как её, четырёхлетнюю, мать сажала перед будильником и говорила, чтобы Джина разбудила её через пятнадцать минут. Конечно, ни с одним нормальным ребёнком такой вариант не прошёл бы. Через пятнадцать минут не было бы ни будильника, ни того, на чём он стоял. Но Джина сидела, ждала и думала. Пятнадцать минут — это очень мало, всего пятнадцать минут, а взять пятнадцать минут четыре раза — и получится целый час. Час же для четырёхлетней Джины был большим сроком… Так что же такое пятнадцать минут? Много или мало? Прошло тридцать четыре года, ничего не изменилось. Джина сидела, ждала, по-прежнему считала, сколько осталось, и так же не могла решить, много или мало. Примерно через полгода после начала дежурств перед будильником мать читала Джине азбуку, а Джина тыкала в книжку пальчиком и спрашивала, какая это буква. Мать показала несколько. Всё остальное не составляло труда. Если «м» и «а» складывались в «ма», то «ш» и «и» составляли «ши». Вскоре родители уехали на пару недель в Сочи. Вернувшись оттуда, мать спохватилась и взялась было за азбуку, но было уже поздно: Джина давно прикончила её и читала детские книжки. Так чуть ли не с младенчества, не имея никакого понятия о реальной жизни, Джина была поставлена перед её отображением. С приставками у неё всё было в порядке (исключая разве тот случай, когда в пять лет в своём первом стихотворении про паука она написала «изпугался» и «прехлопнули»), к отображению скоро прибавилось изображение телевизионное. Но желания человеческие необозримы; в ночь на сон грядущий начало твориться то, чему не было места в книгах и телевизоре. Воображение венчало две первых лжи, ибо бог любил троицу. Однажды, зайдя в комнату после того, как Джину уложили в постель, отец поймал её на том, что она выбалтывает свои фантазии.