— А чего такая грязная да ободранная? — спросил Юшка.
— Глупый. Навстречь не только бабы попадались. Мужики чаще. У многих взгляд такой, что не только сажей лицо испачкаешь, в навозе вываляешься.
Юшка опять сгрёб Пригоду в объятия.
— Давно из дому убежала? — спросила Алёна.
— Когда твой батюшка вернулся. Ох и злой был! Таким я его никогда прежде не видывала. Всё бубнил боярыне, что опозорили его дочь да воспитание. Я как смекнула, что ты, Степан, Алёну из монастыря собрался похитить, так той же ночью и ушла. Жуковинье твоё, Алёна, из светёлки взяла, подумала, тебе понадобится.
— Так тебя батюшка воровкой ославит! — охнула Алёна.
— Он ославит, ты отбелишь. Правда, одно колечко продать пришлось, ты уж меня прости, — дорогая жизнь в Москве, ох дорогая. Прости...
— Господи, лапушка, да хоть бы всё жуковинье продала!
Вечером, когда Алёна собиралась ко сну, Пригода по многолетней привычке сунулась помогать госпоже. Алёна смутилась и от помощи отказалась.
Пригода сразу обо всём догадалась:
— Давно?
Алёна зарделась:
— От монастыря галопом мчались, я от усталости чуть с седла не падала, Юшка всё приговаривал: терпи, через Оку переправимся, там, в Москве, отдохнём. К ночи переправились, в ближайшей деревушке стали ночлег искать. Никто не пускает. Один сердобольный позволил на сеновале переночевать. — Алёна лукаво улыбнулась. — Юшка сразу, как поснедали, пошёл коней глядеть...
— Сено-то душистое было? — с улыбкой спросила Пригода.
— Ох, душистое, второго укоса.
Девушки рассмеялись...
Утром Юшка и Пригода завтракали вдвоём. Степан и Алёна ещё спали.
Подавала молодая повариха, оставленная из пажинского «малинника» за умелые руки и вкусную стряпню. Она украдкой разглядывала Пригоду, та в свою очередь, не стесняясь, рассматривала девушку.
Когда стряпуха ушла, Пригода спросила:
— И все у Пажина были такие?
— Все. «Малинник»!
— Вот я тебя!
— Да я ни одной «малинки» не сорвал, вот те крест! — Юшка полез обниматься.
Пригода шутливо стукнула его по рукам:
— Верю, верю... Как вы с Берендеихой-то расстались?
— Не мы, а я. Меня Степан наутро после того, как они на сеновале переночевали, погнал в Пажиновку, сказал: делай что хочешь, но чтобы к нашему приезду духа её не было.
— Плакала небось?
— Вначале плакала, а потом сказала, что убьёт.
— Аты?
— А я пригрозил: ежели осмелится чего-нибудь сотворить, то сама о смерти, как об избавлении, мечтать будет.
Пригода взглянула на закаменевшее лицо Юшки и подумала, что, пожалуй, и вправду он способен отомстить самым жестоким образом. Но тут Юшка широко улыбнулся, лицо его осветилось добротой, и Пригода успокоилась.
— Нынче бабье лето дивное стоит. Пойдём по грибы?
— Как проснутся наши голубки, так и пойдём.
— Воин, кто же по грибы в середине дня ходит! По утречку, по холодку, пока они под листьями прячутся — самая грибная охота!
Три дня бабьего лета остались в памяти молодых людей как непрерывный праздник, самый лучший в их жизни.
На четвёртый день Степан с утра о чём-то думал, потом, когда все вчетвером сидели за столом, сообщил, виновато улыбаясь:
— Надобно нам с Юшкой в Москву ехать.
— Так скоро? — опечалилась Алёна.
— Сколько уже дней после битвы прошло... Небось Семён нас в убитых числит, — сразу же поддержал друга Юшка.
— Ну ещё хоть денёчек! — умоляюще прошептала Алёна. На глаза её набежали слёзы.
— Хорошо, лада моя, ещё денёк, — быстро согласился Степан.
День прошёл незаметно, однако прежнего радостного настроения уже не было, словно тень чего-то страшного опустилась на дом.
Степан и Юшка ускакали ранним утром. Вечером вернулись усталые и угрюмые. Оказалось, Семён Мелик пал на Куликовом поле. Друзья помянули его в кружале и прихватили домой добрую баклажку старого мёда.
Новый воевода из молодых знал их плохо, строго попенял, что так долго не являлись. Особенно досталось Юшке:
— Ну, допустим, сотник раненный лежал, не мог явиться, а ты-то целым из боя вышел. Вполне мог прискакать, рассказать. Я тут с ног сбиваюсь — сотников и десятских не хватает, а у меня, оказывается, два каких воина есть!